Захар Петров – Муос. Падение (страница 56)

– Ну, что не идешь? Сейчас передумаю.

Кто-то осторожно толкнул Веру палицей в напряженную спину, больно кольнули шипы. Открылась дверь выхода на Поверхность. У Веры опять не оставалось выбора, и она шагнула в распахнутую дверь.

Ноги увязали в снегу, глаза слезились от яркого света и холодного ветра, едва не сбивавшего ее с ног и продувавшего ее худое тело почти насквозь. Первое время она опасалась, что их настигнут каннибалы, но те и не подумали высовываться на Поверхность. Вот он, гигантский овал бывшего стадиона «Динамо», из которого когда-то ее отец уводил мать. Причудливый изгиб судьбы заставил ее повторить то, что давным-давно сделал ее отец. Вера кое-как доковыляла до первого закутка, отгороженного парапетом спуска в какой-то подвальчик, и опустила Вячеслава прямо на чуть прикрытую снегом мерзлую землю, прислонив его спиной к стене. От холодного воздуха и яркого света он быстро пришел в себя и теперь удивленно смотрел на Веру. Он был истощен от голода, кровопотери и той страшной боли, которую испытал и наверняка испытывал до сих пор. Из своего следственного рюкзака она достала респиратор и надела его на Вячеслава. Себе она скрутила повязку из сложенного в несколько раз куска льняной ткани, оторванного от майки. Она сомневалась в эффективности такого противорадиационного средства, и все же респиратор был нужнее Вячеславу, организм которого был ослаблен настолько, что радиоактивный воздух свел бы на нет его и без того небольшие шансы на выживание. Вера, опустив респиратор, дала ему попить из фляги, осторожно, чтобы вода не пролилась за ворот превратившегося в окровавленные грязные лохмотья комбинезона ученого – на таком холоде она тут же стала бы замерзать.

Едва смочив пересохшие окровавленные губы, Вячеслав произнес:

– Ступни болят.

– У тебя нет ступней.

Подумав, он произнес, едва улыбнувшись:

– Все равно болят.

Она вернула респиратор на место и очень серьезно произнесла:

– Вячеслав, единственный шанс выжить у нас с тобой – это дойти до ближайшего известного мне незапертого входа в Муос, причем сделать это как можно быстрее. Я тебя возьму на спину, а ты меня обхватишь за плечи. Только не теряй сознание, иначе отпустишь руки – и я тебя не удержу, или еще хуже – замерзнешь.

– Я постараюсь, но я не уверен.

– Чтобы не отрубиться, говори. Говори что-нибудь.

Вера, стиснув зубы, присела и взвалила Вячеслава на спину, а он неловко обхватил ее за плечи. Стиснув зубы, она встала и пошла. Очередной порыв ветра чуть не сбил ее с ног.

– До какой же все-таки нелепости я дожил – меня, мужчину, на спине несет девушка, которая вдвое младше меня… И которую я сам хотел бы носить на руках…

– Вячеслав, не будем об этом… Объясни лучше, что произошло на каторге.

И он начал свой рассказ. Завывание ветра, респиратор, скрадывающий звук, собственное надрывное дыхание Веры, едва державшейся на ногах и делающей мучительные шаги, мешали расслышать все, что он говорил, но все же общая картина происшедшего ей стала ясна.

Примерно неделю назад их перестали выводить на работу. Потом уменьшили и без того скудный паек. Надсмотрщики, которых без Вериного прихода стало почему-то намного меньше, нервничали. Что-то творилось неладное, причем это происходило вне каторги, раз в них перестали нуждаться и забывали их кормить. На третий день надсмотрщиков осталось только пятеро, остальные, похоже, сбежали. Те, которые остались, были на взводе. Они перестали давать еду, которой на каторге почти не осталось, и совсем прекратили выпускать из камер узников, которые с каждым часом становились все более злыми и неуправляемыми. Тогда кто-то из каторжан стал переговариваться с делопроизводителем, которая ползала по коридорам и к которой надсмотрщики привыкли. Та стащила у надсмотрщиков ключи от камер и, улучив момент, открыла одну из них. Каторжане вырвались оттуда и открыли другие камеры.

Первым делом каторжане стали срывать злость на надсмотрщиках. Узники превзошли своих бывших мучителей в садистских издевательствах. Последний из них умер через сутки – и все это время от него не отходили каторжане, которые с каким-то безумным упоением придумывали для него все новые и новые мучения. Большинство из них даже не воспользовалось предоставленной им свободой – лишь меньше половины освобожденных ушли в тот день с каторги.

– А ты почему не ушел? – кричала сквозь завывание вьюги Вера.

– Да из-за отца Василия, помнишь, я тебе рассказывал про священника. Он вступился за надсмотрщиков, влез в толпу, не давая их мучить. И этот, который Увалень, его избил, из-за чего у отца Василия случилось сильное сотрясение мозга, он не мог идти, ну а я не мог оставить этого необыкновенного человека. И кстати, после того, как это произошло между Увальнем и отцом Василием, многие отстали от надсмотрщиков и ушли с каторги. А когда отец Василий смог подняться на ноги, нас оттуда уже не выпускали.

Не успел умереть последний надсмотрщик, а Увалень объявил себя паханом каторги и заявил, что с нее теперь никто не уйдет. Тут же он сломал шеи двум или трем недовольным сменой власти и так утвердился в качестве правителя этого отстойника. Упившись кровью и мучениями надсмотрщиков, каторжане скатились к состоянию нелюдей. Тут же в голову им пришло решение продовольственной проблемы – они стали съедать тех, кто лежал в камерах для неработающих инвалидов, переименовав эти помещения в «Мясосклад № 1» и «Мясосклад № 2». Но Увальню мало было насытиться самому и насытить свое озверевшее окружение. Ему хотелось перестроить под эти звериные правила поведение всех обитавших на каторге. Когда он заметил, что кто-то, помирая от голода, все же отказывается есть человечину, он с помощью своих прихвостней построил всех в ряд в длинном коридоре каторги и провел личный обход строя с котелком. Его помощник всаживал в рот каждому в строю ложку с варевом, и они дожидались, пока это не будет проглочено и проглотивший не покажет язык, доказав, что во рту у него ничего не осталось. Если кого-то после съеденного рвало, процедура повторялась до тех пор, пока Увалень с помощником не убедятся, что человечина осталась в желудке проверяемого на лояльность к людоедским правилам. Восемь человек отказались – их закрыли в камеру.

На следующий день с отказниками процедура повторилась. Расчет Увальня подтвердился – двое не выдержали голода и приняли эту страшную пищу. На следующий день сломалась еще одна женщина. Но еще днем позже все пять оставшихся отказников, едва державшихся на ногах, преодолели испытание. А потом от голода умерла одна из них. Тогда отца Василия, сочтя его зачинщиком этого неповиновения, подвесили на цепи и стали избивать. Кто-то предложил съедать его понемногу, и ему отрезали сначала ступни, потом голени, а потом и бедра. Сколько мог, он молился; молился за этих людей, ставших нелюдями.

Еще когда отцу Василию отрубали ступни, один из четырех отказников попросил выпустить его – он сам подошел к чану и под радостное улюлюканье других людоедов съел так много, что от резкого перенасыщения умер прямо там, возле чана, и уже на следующее утро сам угодил в этот же чан.

– В камере остались только я и Виола. Отец Василий еще до того, как его забрали от нас, ее окрестил. Она ж молоденькая совсем, из того поколения, когда крестить детей перестали. Он же ее исповедовал и меня тоже. Поэтому она была совершенно спокойна. Вот ведь какая девушка – мы ее считали хуже всех, раз она с надсмотрщиком жила, а оказывается, все наоборот. Ей непременно надо было пережить тот год, на который она была осуждена за воровство. А воровала она для своих двух маленьких сестер-инвалидок. А вот переступить черту человечности не посмела, в отличие от тех, кто еще недавно ее презирал. Потом вытащили Виолу. Видела, что с нею сделали? А потом и меня…

Вера думала о том, в чем заключается человеческая мощь. В силе мышц и ловкости? Умении драться? Навыках владения оружием, дающих возможность быстро убивать? Или в способности гипнотизировать других людей и манипулировать ими? Или же в интеллекте и управленческих навыках, с помощью которых повелевают поселениями или целой Республикой? Если так, то Солоп, Булыга, Жанна, Дайнеко, Славински, Увалень и многие другие мерзавцы – одни из самых мощных людей! А как же Присланный, Светлана, Вячеслав, Джессика, Святая Анастасия и, наконец, Виола, которая и сейчас медленно умирает из-за твердой решимости остаться человеком? Нет, что-то подсказывает, что именно эти обычные человеки стали в ряд самых сильных людей Муоса. И если будущему все же суждено быть, тогда что посчитают более важным историки этого будущего: Верины подвиги, исчисляющиеся десятками трупов, или же книгу Вячеслава, которая, быть может, подымет из дикости умершую цивилизацию? Нет, на своей спине она несет не слабого калеку, не соответствующего брутальным идеалам настоящего, а Человека с большой буквы, не оставившего в беде своего нового друга, доказавшего свою силу отказом жрать с другими человечину и сознательно обрекавшего себя тем самым на муки; явившего свое могущество в выполнении своей настойчивой, незаметной и совершенно неблагодарной миссии по просвещению будущих поколений. И чего бы это ей ни стоило – она должна его донести!