Захар Петров – Муос. Падение (страница 36)
– Кривец Татьяна, инспектор по делам Университета? А что она могла сообщить?
– Она мне сообщила, что месяц назад к вам приходил следователь, допрашивал по подозрению в государственной измене. Татьяна еще говорила, что вы просили в случае ареста сообщить об этом мне.
Недоумение на лице Вячеслава внезапно сменилось прозрением:
– А, я понял! Вот добрая девочка эта Танюша! Недаром ее даже среди преподавателей называют не инспектором, не по имени-отчеству, даже не Татьяной, а именно «Танюшей». Конечно же, она узнала о моем аресте, приняла близко к сердцу и сама решила вас разыскать. Очевидно, это золотое дитя выдумало историю о том, что я просил о помощи, чтобы вы не отказались меня найти и спасти. Наивный ребенок… Наивный и добрый… Нет, Вера… извините, следователь. Я никогда и ни за что не позвал бы вас на помощь. Я очень рад вас видеть, и мне плевать на то, что вы изменились внешне, пусть даже эта встреча – всего лишь следствие проделок нашей общей милой знакомой. Но я бы никогда не поставил под угрозу того, кто мне дорог; я прекрасно знаю, что для следователя значит возобновление личных связей. Да и я, знаете, реалист: как вы можете меня вытащить отсюда? Приговор-то состоялся…
– За что вас осудил следователь?
– Параграф двести сорок шесть, пункт двенадцать.
– Измена Республике путем распространения панических измышлений? Кто был следователем?
– Я не знаю, вы ж своих имен не сообщаете. Кажется, назывался Первым следователем.
– Первый следователь? И в чем усматривалось распространение панических измышлений?
– Вы же помните мои «Начала»? У меня, казалось, появилась возможность издания книги. Инспекторат благодаря, кстати, все той же Танюше повторно вернулся к рассмотрению этого вопроса – меня вызвали для доклада. Сами представляете, как я к этому готовился! Я несколько раз переписывал речь, с которой к ним обращусь. Но от чрезмерно капризного желания довести это дело до конца я, кажется, переусердствовал и в части близости сроков грядущего Краха, и в оценке его масштабов. Я ожидал, что после моего проникновенного доклада «Начала» наконец-то будут изданы, но на самом деле ко мне пришел следователь, провел обыск, изъял все черновики доклада. И формально следователь прав: в каждом из черновиков я описывал грядущую катастрофу по-разному и по масштабам, и по срокам. Конечно же, я делал это не умышленно, просто в каждом из проектов речи я выбирал один из вариантов своих предположений, но законы логики непреложны – не могут два, а тем более несколько нетождественных суждений по одному и тому же вопросу одновременно быть истинными. А значит, эти суждения можно назвать измышлениями. Так что следователь сделал все правильно, я сам – самонадеянный дурак, в угоду своей гордыне поставивший под угрозу и дело своей жизни – «Начала», и вообще науку «вневедение». Я думаю, что мое преподавательское место в Университете теперь наконец-то сократят. И что теперь будет с Хынгом – тоже неизвестно.
Наверное, Вере не удалось полностью подавить свои эмоции – не смогла она внешне оставаться беспристрастной к происходящему, поэтому Вячеслав с утешающей улыбкой добавил:
– Да вы за меня не переживайте. Прожив всю жизнь беззаботно, в тепле и спокойствии, я должен был под конец испытать, как живет большинство жителей Муоса. Это даже приятно – ощущать, что вот наконец-то я не являюсь чьим-то нахлебником. Поэтому сменить труд умственный на физический для меня не является унижением; тяжело, конечно, но ведь нужно кому-то и это делать. И сейчас, зимой, здесь почти не выводят на Поверхность – в основном, мы работаем под землей, в Улье, на строительстве. Конечно, если бы мне разрешили после основных работ работать над «Началами», я б и здесь был абсолютно счастлив… Кстати, на каторге тоже встречаются замечательные люди. Меня вот подселили в камеру к одному священнику, монаху из бывшего Монастыря, который осужден по той же статье, что и я. Если б вы знали, какие интересные диспуты у нас происходят по ночам – шепотом, конечно, потому что некоторые сокамерники у нас очень уж раздражительные. Вы не поверите: он меня, человека науки, заставил посмотреть на многие вещи под совсем другим, неожиданным углом. А ведь подумать только: если все, в чем он меня почти убедил – правда, значит, наша жизнь является лишь преддверием чего-то более важного и великого, что ждет нас после смерти…
Вера смотрела на него, слушала и не переставала удивляться. Теперь он был каторжанином! Двадцать два месяца – таков по статистике средний срок жизни каторжан. Он прожил на каторге месяц, остался среднестатистический двадцать один месяц жизни. Впрочем, это громко сказано – «жизни». Скоро от повышенного уровня радиации, изнурительных работ, плохого питания, постоянного пребывания в холоде, сырости и скученности, являющихся оптимальной средой для болезнетворных бактерий и вирусов, у него начнутся проблемы со здоровьем: лучевая болезнь, туберкулез, рак, обморожения, грипп… Уже через несколько месяцев этот замечательный человек начнет медленно и мучительно умирать и рано или поздно окажется в камере для неработающих. Он уже сейчас недоедает, наверняка терпит побои от надсмотрщиков и сокамерников, ежеминутно балансируя на грани жизни и смерти. Но при этом пытается с научной точки зрения оправдывать свое осуждение; жалеет о том, что не смог дописать свою книжку, которая только теоретически может понадобиться эфемерным будущим поколениям; рассказывает об общественной и личной пользе физического труда; с увлечением вспоминает околонаучные диспуты с таким же несчастным, как он сам. Этот человек выбивается из жестокой системы под гордым названием «Республика», он не должен быть здесь! Пока он говорил, Вера одним потоком сознания жадно впитывала каждое его слово, чтобы потом можно было проигрывать его речи снова и снова. Второй поток укладывал на одну чашу жизненных весов те ценности, которыми она жила до сих пор: «Сила и Закон», «Республика», «Конституция»; а на вторую чашу бросал невесомые с виду наивность и мудрость этого человека, проповедовавшего совершенно другие истины, растущие из одного корня с той правдой, которая была смыслом жизни для ее родителей, воспитавших Веру диггеров, Паука… И весы интуиции сильно-сильно качались в сторону второй чаши. И сердце обычного человека, простое человеческое сердце, уже не могло вмещаться в те оковы, в которые заковала его Верина жизнь.
Вера чувствовала, что вот-вот она сотворит что-то неадекватное, что-то отнюдь не соответствующее ее теперешнему статусу. Поэтому она прервала рассказ Вячеслава о прелестях его жизни на каторге и собиралась подойти к двери, чтобы кликнуть надсмотрщика. Но, проходя мимо, по неуклюжести своей или Вячеслава, она случайно с ним столкнулась. А потом руки так же случайно обхватили его шею, щека прижалась к его щеке, а губы сами по себе зашептали:
– Я вернусь за тобой! Я вытащу тебя отсюда, чего бы мне это ни стоило – я вытащу тебя! Ты только дождись!
Он робко взял ее за плечи, и на время замер, и даже перестал дышать, боясь вынырнуть из этой яркой реальности, куда в очередной раз его с головой утащила эта посланная ему судьбой или Богом необыкновенная девушка.
Вера решительно открыла дверь и позвала надсмотрщика, который тут же появился у входа в комнату, как будто никуда отсюда не уходил. Схватив Вячеслава за шиворот, он потащил его в камеру. Грубость мутанта Вера восприняла как добрый знак: мутант не подслушивал их разговор, иначе бы он не вел себя так дерзко по отношению к узнику в присутствии следователя, с которым заключенный только что так мило общался.
Пары минут, пока надсмотрщик уводил и закрывал Вячеслава в камере, а потом провожал Веру к выходу с каторги, ей хватило, чтобы наспех проанализировать полученную информацию. У нее появились подозрения, еще не сформировавшиеся в какую-то определенную теорию. И до тех пор, пока она с ними не разберется, ей необходимо действовать осторожно. Приостановившись в коридорчике, ведущем к выходу, она не терпящим возражений тоном сказала:
– Пять самых сильных надсмотрщиков с оружием сюда!
Старший надсмотрщик уставился на Веру, не поняв ее требования. Когда она, повысив голос, повторила приказ, мутант быстро согнал в коридорчик пятерых надсмотрщиков. Вера кисло посмотрела на эти свирепые, перекошенные мутациями лица, на корявые руки, неумело держащие арбалеты и мечи.
– У меня есть информация о том, что на каторгу готовится нападение с целью захвата допрошенного мной человека, который является важным свидетелем по уголовному делу. Вполне возможно, враги уже находятся там, за дверью. Кто бы там ни был – уничтожьте всех.
Вера отошла к стенке, пропуская вперед эту бедовую пятерку, но при этом извлекла из заплечных ножен мечи, давая понять, что она идет устранять опасность вместе с ними. Увидев это, старший надсмотрщик, решительно клацнув челюстью, схватил увесистую дубину, утыканную гвоздями, и уже вознамерился выходить со всеми, но Вера его остановила:
– Оставайтесь, вы нужны здесь. Сделайте все возможное, чтобы с тем узником ничего не случилось: он должен быть жив и здоров до следующего моего допроса.
Убедившись, что старший надсмотрщик ее понял, Вера направилась на выход. Из-за поворота довольно узкого хода отсвечивали факелы ушедших вперед надсмотрщиков. Она быстро и беззвучно проследовала туда же и уже слышала разговор: