Захар Петров – Муос. Падение (страница 23)

– Но коль вы, генерал, побороли свои сомнения, мы займемся бомбой. Потому что на сегодняшний день я не сомневаюсь, что именно из Госпиталя идет тропа к тому месту, где находится атомный заряд. Итак, наш план…

Вера предпочла бы работать в одиночку. Но та угроза, лоб в лоб с которой она столкнулась в этот раз, была намного сильнее Веры, и ей было не обойтись ни без помощи военных, ни без содействия психологической службы Инспектората.

Отношение Веры к Жанне было более чем настороженным. Цинизм инспектора-психолога превышал все мыслимые пределы: люди для нее являлись лишь материалом для ее психологических опытов и профессиональных побед. За тысячей масок, которые постоянно меняла Жанна на своем красивом лице в ходе общения с окружающими, было не рассмотреть ее подлинное лицо. Все слова, вся мимика и жесты инспектора-психолога являлись лишь реквизитами постоянной психологической игры с окружающими, в которой Жанна каждый раз выходила победителем. И Вера для нее была, может быть, единственным достойным соперником, соперником интересным и все же подлежащим уничтожению.

Но Жанна в своем деле была профессионалом, и Вера в этом убедилась, когда та, побеседовав с доктором Вась-Васем «вслепую», не зная, в чем его подозревает Вера, не только подтвердила Верины опасения, но и нашла много ответов на еще не поставленные следователем вопросы. В необъявленной войне двух сильных женщин наступило временное перемирие. Жанна настолько увлеклась новой темой, что последние дни практически не спала. Было удивительно на этом всегда безупречно красивом лице видеть красные глаза и синеву под ними. За несколько часов до совещания у генерала в Штабе Жанна продемонстрировала Вере аналитический мастер-класс:

– Ты, подруга, спрашиваешь, где искать свежих ленточников – крестничков нашего доктора? Давай-ка, врубай свой двойной мозг и становись на время ленточником. Причем будь самым главным ленточником. Представь, что у тебя в шее сидит червь. Только вот отбрось отвращение – заставь себя на минуту полюбить это маленькое беззащитное существо, которое стало с тобой одним целым…

Вера несильно, но хлестко отбила руку Жанны, которую та протянула, чтобы прикоснуться к затылку, как бы пытаясь легким прикосновением к шее следователя добавить убедительности своим словам. Реакция Веры вызвала внешне непринужденный смех Жанны:

– Ха-ха, подруга, да не собираюсь я тебя гипнотизировать сейчас… Ладно, продолжим… Итак, у тебя в шее самое дорогое существо, представитель господствующего над людьми вида, которому ты отдаешь всю себя. Твоя цель – обращение в ленточников всех людей Муоса. Достижение цели ограничивается только одним – опасностью разоблачения. Риск велик, но все же ты, руководитель клана ленточников, посылаешь в мир недолюдей, то есть наш мир, одного из хозяев, всадив его в шею хирурга, тогда совсем не выдающегося. Понятно, что у врача возможности незаметной пересадки самые большие, но он ведь находится среди других врачей, которые могут в любой момент заметить что-то неладное в пациентах. Если произойдет разоблачение – смерть хозяину, а в последующем и угроза существованию всего клана, еще совсем малочисленного. Как бы ты проинструктировала врача, кому рекомендовала имплантировать новорожденных червей?

– Самым влиятельным людям Республики: высшим инспекторам и военным, членам Парламента…

– Правильно, девочка, все правильно, за исключением парламентариев – они-то как раз мало чего решают. А вот зараженные инспектора и члены Штаба, узнай они о том, что республиканцам все-таки стало известно о появлении новых ленточников, с одной стороны, немедленно проинформировали бы руководство своего клана, а с другой стороны, всеми силами пытались бы затормозить любые активные меры, направленные против ленточников. Но это еще не все. Думай-ка дальше… ты – ленточник, ты, скорее всего, – единственный источник вживления червей; если с тобой что-нибудь случится – все пропало, повторно внедрить в Госпиталь нового ленточника будет очень сложно… Ну, шевели извилинами… Ты – одинокий ленточник, один среди чужих…

Жанна смаковала возможность продемонстрировать свое превосходство, и Вера не отказывала ей в этом удовольствии:

– Значит, мне нужно обратить в ленточника кого-то из медперсонала Госпиталя: он будет страховать меня на случай разоблачения и заменит меня, если со мной что-то случится…

– А ведь можешь, когда захочешь… Скажу тебе больше – этот кто-то был обращен одним из первых, если не самым первым… Ищи, следователь, соратника Вась-Вася среди врачей Госпиталя, которые были им прооперированы семь-восемь лет назад.

– Все будет хорошо! Все будет хорошо! Все будет хорошо! Только бы дойти! Только бы дойти! – повторяла Даша, задыхаясь от бега. – Мы дойдем с тобой, мой хороший, дойдем, ты только подожди, подожди немножко… Все будет хорошо!..

Легкие были словно засыпаны металлической стружкой от непривычно частого дыхания. Боль в боку, будто разбухший шипованный шар, сковывала тело. Не привыкшие к бегу ноги становились ватными, и лишь усилием воли их удавалось переставлять. Сердце, казалось, выпрыгнет из груди. Даша почти теряла сознание, и весь организм, повинуясь человеческому инстинкту, требовал немедленно остановиться, отдышаться, отдохнуть. Но Даша не могла этого сделать – то, что она несла в себе и к чему обращалась в последних мольбах, было дороже всего. Червь еще семь лет назад полностью подчинил себе Дашу. Безмозглое существо, присосавшись к спинному мозгу девушки, умело только одно – посылать несложную комбинацию нервных импульсов в кору головного мозга, которые сплетением мозговых клеток расшифровывались примерно так: «Я здесь, у тебя в шее! Я – все для тебя! Ты должна заботиться обо мне и таких, как я! Наша жизнь и наше размножение – самое важное для тебя!». Червю было достаточно забросить эту фальшивую идею на вершину иерархии человеческих инстинктов, идей и желаний. И оседланный паразитом человек жертвовал всем, задействовал все свои физические и психические силы, весь свой интеллект на выполнение новой установки. Червь не причинял особого ущерба человеческому организму, в отличие от болезнетворных вирусов, бактерий или обычных глистов. Он подчинял волю, и это было куда страшней: от любой болезни был шанс исцелиться или хотя бы оставаться человеком оставшиеся до ухода в мир иной месяцы, дни или часы; обращенный же в ленточника переставал существовать как личность, становясь умным придатком неразумного червя.

Правда, зараженный червем человек не считал заражение рабством. Наоборот, субъективно он ощущал себя безмерно осчастливленным, согретым псевдолюбовью к своему «хозяину». Так и Даша, медицинская сестра хирургического отделения Госпиталя, делила свою жизнь на два периода. Ее воспоминания до рождения ребенка теперь были окрашены тоскливым сумраком одиночества. Детство на Немиге, школа, а по вечерам – занятия с отцом, бывшим американским рабом, всеми силами пытавшимся вытолкнуть дочь из беспросвета обыденной жизни и потому заставлявшим ее беспрерывно зубрить науку, чтобы быть лучшей в школе. Отец не дождался поступления дочери на курсы медсестер при Госпитале – умер за два месяца до того, как она ушла с голодной Немиги. Курсы, Госпиталь и Альберт. Какими глупыми и пошлыми теперь казались эти их встречи с Альбертом, фальшивым и ничего не значащим – то, что они называли любовью. Как смешно вспоминать их выдуманное счастье в тесной каморке, выделенной молодой семье специалистов. Потом девять месяцев тревожного ожидания чуда… Чудо произошло, но оно было связано не с рождением ребенка, а с тем, что подарил ей Вась-Вась. До этого своего руководителя Вась-Вася она немного побаивалась, он ей казался каким-то странным после этой истории с его похищением на Борисовском тракте, замкнутым и сосредоточенным в себе. Говорил он с ней кратко и только по работе, да при этом смотрел всегда куда-то мимо, как будто Даша была для него невидимкой. И только на девятом месяце ее беременности он неожиданно ласково обратился к ней:

– Как твоя беременность, Дашенька?

Даша немного опешила от такой учтивости доктора. Но потом, конечно, заговорила о своих тревогах; о том, что и где у нее болит. У рожавших подруг и акушера-гинеколога ее страхи вызывали улыбку; они заверяли, что все это ерунда, так бывает у всех беременных. Но доктор разделил Дашины тревоги и неожиданно предложил ее осмотреть. После осмотра лицо доктора стало озабоченно-серьезным. Он настоял на проведении кесарева сечения.

Когда она пришла в себя, то не сразу поняла, что с ней. От двухсуточной опийной анестезии ломило тело, болел шов от пупа к паху; по непонятной причине ужасно болела и распухла глотка, как будто кто-то вогнал туда большой гвоздь. Но все это перекрывало необъяснимое ощущение присутствия чего-то постороннего внутри; вернее, кого-то. Причем это присутствие не пугало, а наоборот, действовало успокаивающе, как будто этот кто-то знал о страданиях Даши и всеми силами хотел ей помочь. Это присутствие не снимало, но как бы отводило в сторону страдания Дашиного тела, акцентируя внимание на себе самом – таком прекрасном и беззащитном.

В палату вошел Вась-Вась. От былого безразличия к девушке не осталось и следа, он смотрел на нее с отеческой любовью. Доктор сразу же, не подбирая слов, объяснил причину произошедшей в Даше перемены. Он даже не скрывал, что необходимость операции была им выдумана, что ее целью было лишь вживление хозяина, что ребенка после операции он умертвил, так как пока что он будет лишь помехой. Еще не до конца уничтоженные человеческие эмоции пытались в Дашином сознании представить чудовищным то, что говорит доктор, и пока что сопротивляющийся разум выводил картину неправильности происходящего, но ни двигаться, ни тем более кричать Даша сейчас все равно не могла, да и не хотела. Хотелось отбросить эти грустные мысли и полностью сосредоточиться на новом источнике эмоций, ласково пульсирующем между ее шейных позвонков.