Юзеф Крашевский – Собрание сочинений в десяти томах. Том 8 (страница 94)

— Значит мы товарищи! — подхватил Милиус и подал гостю Руку.

Тот пожал ее.

— Да, товарищи, — отвечал Вальтер. — Изнуренный службою в Индии, в колониях, я захотел отдохнуть, возвратиться в край, где провел молодость, и так как этот городок показался мне тихим и спокойным, то я и выбрал его местом постоянного жительства.

Милиус слушал, но так как был еще сильно взволнован недавним объяснением с воспитанником, то и не обращал большого внимания на слова гостя; он покачивал головой, а думал о Валеке.

— Да, — здешний климат здоров, — сказал он рассеянно, — конечно, здоров для нас, но кто привык к другому, теплейшему климату…

— Действительно, я не знаю отчего это, — отозвался Вальтер. — Я удачно переносил во время моих путешествий перемену климата, пищи, воздуха, общих условий жизни человека, и мне казалось, что, возвратившись в край, в котором родился, мне легко было бы акклиматизироваться в нем. Между тем чувствую себя нездоровым.

— Что же у вас за болезнь? — спросил Милиус.

— Скорее это расстройство нервов, общее изнеможение. Милиус начал внимательно осматривать незнакомца.

— Мне кажется, — сказал он после некоторого молчания, — что единственной причиной этого состояния служит перемена подвижной, деятельной жизни на сидячую, одинокую, без постоянного занятия. Часто человеку кажется, что довольно только насытить тело, дышать здоровым воздухом, обеспечить себе спокойствие, которое называется отдыхом, и он может жить, не имея больше ни в чем надобности. Между тем как мы обречены на труд, который необходим для нас; потому-то и видишь людей, которые мечтали об отдыхе, а находили в нем болезнь и расстройство организма. Вероятно, жизнь вели вы деятельную?

— Весьма деятельную, — отвечал Вальтер. — Морская служба, беспрерывные путешествия, постоянно новые страны, возбуждающие научное любопытство и любовь к естественной истории, — не давали мне отдыха.

— И так единственным лекарством для почтенного товарища была бы жизнь более деятельная, — сказал Милиус. — Знаете что — я охотно поделюсь с вами своими больными. Займитесь практикой.

Вальтер улыбнулся.

— Любезнейший доктор, — сказал он, — я не знаю края, отвык уже от него, практика мне надоела и я решительно не намерен к ней возвращаться.

— Однако должны же вы найти какое-нибудь занятие.

— Это правда, но медицина как наука представляет обширное поле для исследований. Наконец я по призванию скорее натуралист, химик, фармацевт, нежели медик.

— Значит, можете найти предмет для занятий, — сказал Милиус.

— Конечно, — отвечал Вальтер, отирая лицо, как бы желая стереть с него выражение, — что-нибудь придумаю.

И он протянул руку Милиусу.

— Извините, что я пришел надоедать вам под предлогом болезни, — прибавил он. — Дело шло более о знакомстве с вами, в котором, вероятно, вы мне не откажете. Но может быть, я выбрал неудобную минуту и серьезно мешаю. Кажется, кто-то выезжает от вас, должно быть ваш сын.

— У меня нет сына, — сказал тихим голосом, вздохнув, Мили-ус. — Выезжает мой воспитанник — сирота, который жил у меня.

— В таком случае я приду в другой раз, если позволите, — молвил Вальтер, вставая с места.

— О нет, садитесь, пожалуйста. Вы пришли как раз в пору… Мне хотелось бы избегнуть грустного прощания.

Милиус опустил глаза в смущении и замолчал.

— А вы никогда не были женаты? — спросил он, наконец. — У вас нет детей, семейства?

— Никого, — серьезно отвечал Вальтер, — никого на всем белом свете.

— Положение, имеющее свои удобства и неудобства, — произнес Милиус. — Кто знает, пожалуй самое лучшее не иметь никого, даже воспитанников, — прибавил он тише.

— Если не ошибаюсь, товарищ, у вас есть что-то на сердце, — сказал гость. — Но мы так мало знаем друг друга, что хоть вам и тяжело, однако вы не решаетесь облегчить душу перед незнакомцем.

С удивлением посмотрел Милиус на гостя. Он находился в том положении чувствительного человека, который в минуту болезненного раздражения готов исповедываться даже незнакомым. Кому же в жизни не приходилось быть свидетелем подобных порывов откровенности?

Перед Милиусом находился человек совершенно для него посторонний, но наболевшее сердце нуждалось в облегчении.

Доктор Вальтер казался ему симпатичным и был все-таки человек, и не будь его, Милиус исповедался бы стенам своей комнаты.

— Нет у меня в жизни тайн, — сказал он, грустно улыбнувшись. — Вы метко угадали, что на сердце у меня тяжкое горе; но зачем же мне смущать вас, поделившись этим горем?

— Значит, я угадал.

— И вызвали на откровенность, кстати, — ибо затаенное горе мучило бы меня гораздо сильнее. Этот молодой человек — мой воспитанник; я взял его грудным младенцем от матери, которая умерла вскоре после его рождения. Была это бедная женщина, муж которой выехал из края по неизвестным мне причинам, оставив ее в нищете.

— Здесь? В городе? — спросил с участием Вальтер, может быть, из вежливости.

— Да, здесь, — отвечал Милиус. — Эта несчастная получила хорошее образование, была необыкновенна хороша собой и имела доброе сердце. По какому-то роковому стечению обстоятельств она вступила в связь с тем, за кого потом вышла замуж, из-за этого замужества потеряла место в доме дальних своих родных, графов Туровских, а муж ее, некто Лузинский, покинул ее.

— Лузинский! — повторил Вальтер с прежним участием.

— Она жила своим трудом здесь в городе, ожидая возвращения мужа. Однажды она позвала меня во время болезни. Меня тронула ее любовь к ребенку и беспокойство, почти отчаяние, о судьбе его… Я обещал покровительствовать сиротке. В конце концов она умерла.

— Давно ли? — спросил равнодушно Вальтер.

— Двадцать два года тому назад, — отвечал Милиус. — Сперва взятый мною ребенок служил мне утешением, вознаграждал за заботы, оживлял мой пустой домик, устроил мне, так сказать, семейство, и я был счастлив. Но, как человек, я был неосторожен, просто был эгоистом, лелеял я его для себя, не желая, не умея предвидеть, что гублю его и не даю ему закаки, которой требует жизнь… Валек вырос человеком с прекрасными способностями, но без сердца. Гений, который он чувствовал в себе, мои ласки, дух века, овладевший им — сделали из него непонятное для меня существо. Он возвратился ко мне лентяем, мечтателем, гордецом каким-то безжалостным.

Гость слушал внимательно, но не разделял волнения Милиуса, был холоден, даже, может быть, холоднее, нежели позволяла вежливость, и не отвечал ни слова.

Доктор вздохнул и замолчал. Поспешно отер он слезу, за которую стало ему стыдно, и начал быстро продолжать рассказ с притворной улыбкой, в которой, однако ж, не было ничего веселого.

— Легко предвидеть случившееся. Ежедневно становилось нам тяжелее жить вместе: мы не могли понимать друг друга. Наконец сегодня после обыкновенного разговора, которых тысячу переносил я терпеливо, между нами вышло недоразумение, и может быть, по моей вине. Молодой человек сказал мне несколько обидных слов, и мы расстались.

— Как? Он сам уехал? — спросил гость.

— Нет, я должен был отказать ему от дому, — отвечал доктор, как бы пристыженный. — Я был вынужден к этому…

Он с трудом проговорил это.

— Может быть, это можно еще уладить, — сказал Вальтер.

— Никоим образом! — подхватил Милиус. — Он хотел свободы — и моей обязанностью было исполнить его желание. Но к воспитанию, которое, может быть, по моей воле исказило и сделало его тунеядцем, я должен был прибавить материальные средства: я отдал ему половину состояния.

— Как?

— Поделился с ним, — отвечал спокойно Милиус. — Я бездетен; Бог послал мне больше, нежели нужно, наконец, я могу и люблю трудиться; он же пренебрегает трудом, который, по его понятиям, может убить в нем гений…

— Доктор, — прервал гость, смотря на собеседника странным взором, — это словно сказка из тысячи и одной ночи. Дайте мне пожать вашу руку: я сочувствую вам, понимаю и уважаю вас. Но позвольте вам заметить, что, отдавая ему из благородного побуждения состояние, не способствуете ли вы к поддержанию в нем слабости? Он растратит деньги.

— Непременно, — отвечал Милиус, — но, промотавшись, будет принужден жить собственными трудами. Верьте, я не мог поступить иначе: упреки его задели меня слишком за живое. На мой выговор мальчишка смел отвечать, что мое воспитание причина его недостатков, и был прав.

— И он взял деньги? — спросил с неудовольствием Вальтер.

— Он не хотел, но должен был взять, потому что я всунул ему их насильно. Впрочем, надобно было покончить и толкнуть его на путь деятельной жизни. Свершилось!..

И Милиус отер лоб рукою.

Оба собеседника сидели некоторое время молча друг против друга. На лице Вальтера, который неожиданно сделался поверенным бедного Милиуса, начало отражаться какое-то чувство; казалось, он был растроган.

— Вы живо заинтересовали меня своей историей с воспитанником, — сказал он наконец. — Но чтоб лучше выяснить ее, дайте мне более полное понятие о его характере.

— Это дитя века, — отвечал Милиус, — и я не могу слишком обвинять его. Не знаю, овладела ли им какая-нибудь доктрина, или это следствие излишней пылкой мечтательности, но он хотел бы захватить в свои неопытные руки больше, нежели они взять в состоянии. Все ему кажется дурным в тысячелетнем порядке жизни, и он все это желал бы переделать инстинктом молодости и ее силой. Между тем эта сила бури разрушительная, но не творческая.