Юзеф Крашевский – Собрание сочинений в десяти томах. Том 7 (страница 83)

Это непреодолимое отвращение, которое он питал к ней, подстрекаемый и поддерживаемый, вероятно, его сестрой Елизаветой, потому что она была заинтересована в получении польской короны для своего сына, лишало Казимира всякой надежды на потомка мужского рода.

За это время он и дочку выдал замуж за Богуслава Щепинского в Познани и дал ей богатейшее приданое. Затем обнаружилась измена Дашкова и его приятелей, вызвавшая нападение татар на границы; после великой дружбы с чехами пришлось с ними тоже сразиться, и Господь помог их победить.

За все это время Казимир редко бывал в Кракове и недолго оставался в Вавеле, так что Вядух уже потерял надежду его когда-нибудь увидеть.

Так прошло несколько лет. Богну выдали замуж, Цярах тоже обзавелся женой, которая его наградила сыном.

Вядух, не особенно состарившийся за это время, не хотел отказаться от хозяйства и предаться отдыху. Как человек рассудительный, он выстроил недалеко в лесу для сына и невестки отдельную хату для того, чтобы, как он выражался, бабы не грызлись друг с другом. Гарусьница, хотя и очень любила свою невестку, однако она сына еще больше любила и всегда находила в чем упрекнуть молодца; поэтому гораздо лучше было, что они не всегда были вместе.

Прожитые годы не особенно отразились на Лексе. Он, как и раньше, ходил за плугом, принимался за молотьбу, когда нужно было, пробовал свои силы, стараясь не отвыкнуть от работы… Он лишь к старости стал более молчалив, но когда бывал в духе, то по-прежнему давал волю языку.

В 1317-м году была ранняя весна, потому что уже во время поста, лишь только растаяли лед и снег, покрывавшие землю, Вядух начал готовиться к посеву. Он находился в сарае вместе с Вонжем, где они осматривали плуг, соху, борону, заступы и разные другие, тогда бывшие в употреблении, хозяйственные орудия.

Вдруг он услышал на дворе возглас:

– Гей! Хозяин…

Вслед за этим раздался с порога хаты голос Гарусьницы:

– Куда ж он делся? Только что он был тут. Лекса! Отзовись!

На этот зов крестьянин вышел из сарая и, взглянув на ворота, увидел всадника, лица которого он не мог разглядеть.

Хотя солнце своими слабыми лучами согревало землю, однако было холодно, и голова прибывшего была закутана в капюшон, которые были тогда в большом употреблении в Европе и у нас. Любившие наряжаться для красоты носили их не с одной кистью, а с целым пучком.

Когда всадник повернулся лицом к хозяину, Вядух узнал в нем короля, хотя и сильно изменившегося. Он не лишился прежних красивых очертаний лица, ни его свежести, но на нем лежала печать грусти, тоски по счастью; он как бы тяготился жизнью, стал более серьезным, постарел и был грустен. Он по-прежнему был ласков и по-человечески разговаривал с крестьянами, обращаясь с ними как с рыцарями или высшими должностными лицами, но видно было, что его тяготит бремя, которое он нес.

Вядух низко склонился перед ним, упав к его ногам.

Король прибыл с небольшой свитой в сопровождении своего неизменного спутника Кохана, охотников, нескольких собак; за ними везли соколов. Казимир, казалось, колебался сойти ли ему с лошади, затем, шепнув что-то Кохану, он остановил коня у ворот и, похлопав старика по плечу, направился вместе с ним к хате.

Гарусьница с радостью и с благоговением встретила короля; она была горда оказанной ей честью и счастлива тем, что такая высокая особа снова посетила их дом.

Как заботливая хозяйка, она тотчас же начала готовить угощение, но Казимир предупредил ее, что ничего есть не будет. У нее был старый мед, и она начала искушать им гостя; Казимир, не желая ее обидеть, со снисходительной улыбкой согласился, хотя и не был любителем этого напитка. Вядух стоял перед королем, который внимательно его разглядывал.

– Ты даже не постарел за эти годы, – обратился он к нему.

– Потому что я и тогда уже был стар, – возразил Вядух веселым голосом. – У нас рассказывают об одном человеке, который, взяв теленка в руки в первый день его появления на свет Божий, носил его на руках и на второй, и во все последующие дни ежедневно и впоследствии до того привык к тяжести, что мог поднять целого вола. Так и с нашим трудом и работой, милостивый пан. Если их не бросать, силы не уменьшаются, и человек не слабеет. Если б я хоть один день отдохнул, на следующий день меня одолела бы старость и немощь.

Король с грустью рассмеялся.

– Ты это умно придумал, – прошептал король.

– Я лишь повторил то, что от других слышал, – возразил крестьянин.

– Я охотно почерпну что-нибудь из этой премудрости, – прибавил Казимир.

Через секунду, король, оглянулся кругом и опираясь рукой о стол, обратился к мужику со следующими словами:

– А знаешь ли ты, старина, что тебя ждет?

Вядух отрицательно покачал головой.

– А я прибыл к тебе, чтобы попросить тебя об услуге…

Крестьянин поклонился.

– Прикажите, милостивый пан.

– И не маленькой, – добавил король, – но она мне нужна…

После некоторого молчания Казимир прибавил:

– Вы, вероятно, слышали, что я пригласил в Вислицу дворян на четвертой неделе великого поста. Им станут там объявлять новые законы, которые будут введены не для одних лишь дворян и духовенства, но и для всего люда и для крестьян тоже.

Вядух улыбнулся с недоверием.

– Милостивый пане! – произнес он. – Я ежедневно наблюдаю одно и то же, когда кормлю лошадей, и им приходится есть из общих яслей, наполненных кормом. Если бы человек за ними не смотрел бы, то старшие и сильнейшие все съели бы, не оставив ничего на долю слабых и маленьких. Так может случиться и с вашими "яслями", к которым, вероятно, нам даже не дадут протиснуться…

– Это уж ваше дело, – произнес король с улыбкой, – я наполню "ясли" и, пока жить буду, останусь при них. В Вислицу съедутся дворяне, духовенство, рыцарство и обыкновенные паны…

Необходимо, чтобы и мужики там были…

Вядух с удивлением взглянул на короля и ничего не ответил.

– А допустят ли нас туда другие? – шепотом спросил он после размышления.

– Вы скажете тем, которые захотят вас прогнать или запретят вам доступ, – что вы повинуетесь моему приказанию. Я хочу, чтобы вы там были. Крестьянин как будто не видел в этом надобности и покачивал головой. – Поезжай ты, – произнес король, – возьми с собою несколько состоятельных крестьян, пользующихся у вас почетом; будьте вы при мне для того, чтобы не могли сказать, что я о вас забыл или пренебрег вами. Ведь и без того меня называют королем холопов, – пускай, по крайней мере, знают, что я им хочу быть так же, как я король для дворян, рыцарства и всего люда, который живет в этом королевстве… Поэтому я вам приказываю, чтобы вы привезли в Вислицу нескольких ваших собратьев. А для того, чтобы вам не пришлось израсходоваться в случае, если не хватит корма для ваших лошадей, потому что в Вислице его могут съесть лошади дворян, возьмите это на дорогу.

При этих словах король вынул из кошелька приготовленный сверток с деньгами и положил его на стол…

– А Вислицу-то я поеду, – с гордостью промолвил крестьянин, – если только жив буду, – но не за ваши деньги, милостивый король. Это годится для бедняков. Мы – люди простые и живем попросту, такими родились и так привыкли; мы золота на себе не носим, но и у нас кое-что найдется припрятанным в горшке под лежанкой про черный день.

– Возьмите это; меня вы этим не разорите, – рассмеялся король, –возьмите для других, для того, чтобы вы могли выбрать других не по богатству, а по уму и их серьезности…

И – всего хорошего!..

С этими словами король встал и, чуть-чуть отведав налитого меда, направился к дверям. Вядух шел вслед за ним, почтительно склонившись. У порога король, повернувшись к нему, добавил:

– Помните, что к четвертой неделе поста там необходимо быть…

Непременно…

Потому что я осведомлюсь о вас…

Когда король вышел к своим людям, они еще сидели за медом, которым их угостили; наскоро допив кубки, они вытерли усы и вскочили на лошадей. Казимир уже отъехал на большое расстояние от двора, а мужик все еще стоял задумавшись, как бы приросший к земле…

Гарусьница даже вынуждена была выйти к нему и хлопнуть его по плечу, чтобы заставить очнуться.

– Что с тобой, старина?

Ничего не ответив, Вядух вошел в хату, где на столе лежал королевский мешочек, и, опустившись на скамью, погрузился в глубокую задумчивость. Жена остановилась перед ним с заложенными руками, устремив на него испытующий взгляд и покачивая головой.

Лекса не мог собраться с мыслями и долго не отвечал на ее вопросы. Наконец, он встал, сотворил крестное знамение и, поправив шапку на голове, тяжело вздохнул.

– Да свершится воля твоя Господня. Если нужно в Вислицу, то попаду и в Вислицу…

– Что же, разве это для тебя обида, а не честь? – спросила Гарусьница.

– Ты, старуха, лучше молчала бы, потому что ты ничего не знаешь! –воскликнул Вядух. – За такую честь человек потом расплачивается жизнью. Я никогда не кичился своим богатством, потому что не хотел вызывать зависти, а теперь нельзя ударить лицом в грязь и осрамить себя и свое сословие! Поохав немного, Вядух прошелся несколько раз по комнате, выпил оставшийся после короля бокал с медом, поправил на себе пояс, крепче стянув его, осмотрел свои лапти, и выглянув через окно, чтобы по солнцу определить время, обратился к жене.

– К ужину, вероятно, возвращусь, а может быть и нет… Смотри, голубушка, чтобы я, возвратившись, нашел похлебку. А теперь мне нужно собираться в путь.