Юзеф Крашевский – Собрание сочинений в десяти томах. Том 10 (страница 62)

Ян дрожал при одной мысли об этом, но не знал еще, насколько это событие близко. Тит предвидел, что нужда обнаружится раньше, чем Ян ожидает; глаз друга яснее видел все, а сердце заранее страдало.

Вечер прошел довольно оживленно, Ягуся была в великолепном настроении и, не понимая, что за тучи нависли над Яном, старалась ее рассеять.

— Неблагодарный! — говорила она шутя; — я его так люблю, а он, не знаю, может быть какой-нибудь своей работой недоволен и приходит ко мне усталый и печальный. Помни, Ясь! Ты дал слово отцу, что я должна быть счастлива; а как быть счастливой, когда ты у меня печальный?

Ян в ответ лишь поцеловал ее. Две слезинки скатились тайком, он их смахнул с вынужденной улыбкой.

— Ах, — сказал в душе, — все сделаю, чтобы она не догадалась о недостатке, чтобы никогда его не почувствовала.

Прощаясь с Мамоничем, шепнул ему:

— Помни! Завтра!

— Что завтра? — спросила с любопытством жена.

— Завтра, — ответил Мамонич, — у нас обязательные визиты, могут отнять у нас весь день.

— О! Опять Ян от меня убежит!

— Надо, милая барыня, необходимо. Мы бы предпочли избежать этого, да что поделаешь? Надо!

— Что же за необходимость такая? — спросила Ягуся, когда остались одни.

— У меня имеются враги, — ответил Ян, — говорят, что я горд, мне не хватает знакомств, надо завязать отношения с людьми. Иначе у меня никогда не будет ни известности, ни друзей, ни хлеба.

Последние слова произнес тихо.

— Врагов презирай!

— Я и презираю, но они мне вредят. Этим разговор кончился.

Около десяти часов Мамонич явился согласно обещанию. Этот добрейший художник, весь поглощенный дружбой, охотно приносил себя в жертву и никогда не оставлял друга. Самоотречение, самопожертвование казалось ему настолько естественным, что он даже не чувствовал, что приносит себя в жертву.

— Идем, — сказал весело, — сначала к живописцам. Здесь их два более известных; оба (не будем скрывать) довольно враждебно к тебе настроены. Портретист Мручкевич и церковный живописец, нигде не учившийся, но с врожденным небольшим талантом, Перли. Хотя фамилия иностранная, но фигура местная, увидишь. Мручкевич ближе, прежде зайдем к нему.

На Доминиканской улице в старом доме, два окна которого смотрели в тесный и темный проход, по грязным ступенькам, наши путешественники вошли в довольно большую мастерскую; стены были завешаны старыми и новыми, различных размеров, формы и колорита портретами. Большой беспорядок царил в этом так называемом приюте искусства.

Посередине с короткой трубкой в зубах, с мальштоком в руке, маленький человечек в красной грязной шапочке, в вытертом халате, подпоясанный, с полами подвернутыми кверху, в туфлях на босу ногу, отскакивая и приближаясь с веселым выражением лица, заканчивал детали какого-то портрета. Ему можно было дать на вид лет сорок; румяный, с обыкновенными чертами лица, изрытого оспой, довольно некрасивый, с грязными волосами, с серыми, полными злобной хитрости глазами, широким отвислым ртом, Мручкевич нигде не обратил бы на себя внимания. Это была одна из тех часто встречаемых личностей, которые под видом добродушия скрывают большую хитрость и ловкость. Он боком взглянул на вошедших, вынул изо рта трубку, подходя к Мамоничу, а всматриваясь пристально в Яна, вскричал:

— А! А! Доброго утра, коллега, что же тебя привело ко мне? Взгляд его между тем продолжал изучать Яна. Он уже настроился улыбнуться, так как все скрывал под улыбкой.

— Вот, видишь, привел тебе товарища, — начал Мамонич, силясь тоже говорить просто, что ему давалось с большим трудом, — который хочет с тобой познакомиться и подружиться! Познакомьтесь. Хороший человек, скромный как девица, а сердечный как… как я!

Улыбка насмешки и победы, сейчас же исчезнувшая, мелькнула на устах Мручкевича. Он только сделал мгновенную гримасу, словно говоря: "Должно быть, не важные там дела, если барин даже ко мне приплелся!"

— А! — воскликнул немедленно в ответ, снимая красную шапочку, — настоящее для меня счастье. Я даже не мог этого ожидать! Ко мне, бедному пачкуну, вы, вы, который пишете только большие картины и больших бар! Это мне следовало раньше вам поклониться; но я и не надеялся, что вы захотите со мной познакомиться.

Ян с принуждением пробормотал комплимент.

— Только не смотрите, голубчик, на мои работы, — сказал живописец, закрывая их; — вы были в Италии, а я домашний пачкун. И пишу только одни портреты.

— Я видел ваши работы, милостивый государь, — промолвил Ян, — и нашел их преисполненными, преисполненными… — запнулся наш художник, но все-таки кончил, — преисполненными таланта и легкости.

— Так себе мазня! — ответил как бы скромничая Мручке-вич. — Э! Это хорошо для тех, с кого я пишу; по это портреты по пять, по десять червонцев, а ваши по сто, говорят.

— Я не пишу портретов.

— О! О! Знают соседи, кто как сидит; а каштелянша?

— Один только и то напросилась, — вступился Тит.

— Но стоит моих десяти!

— Вы его не видели.

— Я говорю о существенном, насчет монеты.

— И это не так, — перебил Тит, — люди слишком хватили через край. Проданы были две другие картины…

— Да пишите себе, пишите, пожалуйста, тем лучше! — вскричал порывисто Мручкевич. — Не отбиваю, не мешаю, не завидую. Я не вожусь с большими панами. Высоки пороги на мои ноги… К тому же там иногда надо уходить и не через двери, когда кто прижмет.

Это был явный намек на приключение Яна; действительно, молва гласила, что каштелян застал художника с женой и заставил его выпрыгнуть в окно. Тит, который очень заботился, чтобы Ян сразу не потерял желания продолжать начатое дело, перебил с показной веселой усмешкой:

— Ха! Ха! К чему эти намеки!..

Ян нахмурился, молчал.

— Между коллегами можно без церемоний, — сказал Мручкевич. — Но правда это?

— Цена портрета? — подхватил Тит — о! Преувеличена, преувеличена. А что касается других обстоятельств, так тех совсем не знаете — догадки! Догадки!

— И дикие сплетни, в которых нет смысла на копейку, — добавил Ян.

— Ха! Ха! Тогда догадываюсь, что-то другое экстренное должно было заставить! — И начал хохотать Мручкевич, посматривая злобно-иронически на Яна своими серыми глазками.

— Нет, это было просто стечение обстоятельств, — закончил потерявший терпение Тит.

— Э! Ведь это тысяча сплетней, тысяча глупых слухов ходит, — прибавил по-видимому добродушно Мручкевич. — Кто бы в это поверил! Мало ли что говорят! Вот и так, например, что коллега сын какого-то крестьянина на Жмуди.

— Это такая же правда, — живо ответил Мамонич, не давая времени раскрыть рот Яну, — как то, что говорят про вас, знаете? Что вы сын выкреста. Ну! Кто бы этому поверил?

Мручкевич вспыхнул, но сейчас же опомнился:

— Тьфу! Плюнуть на эти глупости. Будем друзьями! — сказал он, подавая руку Яну. — А в случае необходимости — поручаю себя вашим заботам, — добавил он хитро. — У вас может быть много работы, можете нуждаться в помощи, может у вас что-нибудь ненужного найдется, пусть тогда достанется мне. Пожалуйста, я не презираю никакой работы, что Бог даст. Лишь бы жить.

Это был опять намек, который дал понять Мамоничу, что уже было известно, как Ян нуждается, но не находит работы.

Ян ошеломленный, страдающий хотел уже уйти, но Мамонич со смехом сказал:

— Что-то в этом роде даже нас и привело сюда. Нам обещан один большой заказ и как раз мы подумали о коллеге. Но об этом еще молчок, так как мы не договорились окончательно.

Он произнес это как бы скрывая, тихим голосом и с таким убеждением, что Мручкевич, всматриваясь по очереди в обоих, почти поверил и немного смутился, сообразив, что был недостаточно вежлив.

— Этим я тебе обязан, дорогой Мамонич! Милейший Мамонич! Дай же поблагодарю тебя! А ну? Верно? Есть работа? В чем же дело?

— Сегодня ничего не узнаешь.

— Только чтоб вы не сговорились с Перли!

Перли и Мручкевич жили в показной дружбе, но ненавидели друг друга искренно.

— У тебя зуб против Перли? — спросил Тит.

— У меня? О, нет! Боже сохрани! Боже сохрани! Это мой друг… Я его уважаю. Но что поделаешь? У человека жена, дети, своя рубашка ближе к телу.

Как раз в этот момент словно в доказательство показалась растрепанная голова старой в прыщах бабы, на которой Мручкевич женился по расчету (у нее были небольшие деньги) и жил у нее в подчинении, дрожа.

За платье хозяйки держался мальчонка, вымазанный маслом, доедая кусок намазанного им хлеба. Барыня была значительно старше мужа и могла великолепно служить типом ведьмы в Макбете. Ее красные глаза всматривались с любопытством в гостей. Разговор между тем продолжался.

— Перли живет недурно, а я прозябаю, — говорил Мручкевич. — Я его уважаю, но — между нами — он испортил руку на рядовых больших картинах для церквей и костелов. Я всегда занимаюсь более тонкой работой.

Ян не смог удержаться от улыбки; к счастью, Мручкевич не заметил ее, так как в этот момент был весь поглощен собой.

— Вот, если угодно, посмотрите мои работы, — промолвил он, — что скажете?

И повел их к полотнам, где были собраны самые разнообразные лица. Каждый представитель фабрики пана Мручкевича был только бледным и бессмысленным отражением общих типов, неблагородных и прозаических.

Одно или два лица были более красивы. Фон, аксессуары как будто в более смелой трактовке, но исполненные наспех и без знания предмета, без студирования, по практике, представляли смесь света и теней, смесь ужасную. Ничего с натуры, никакой мысли, никакого труда не было видно. Резкие густые тени, грязные и размазанные исправлениями полутени, вымазанные и тонкие светлые места, словом, это были работы без всякой ценности, самые дюжинные. Надо было насильно хвалить; к счастью, нашлась одна голова, написанная не так уже отвратительно, и Ян по поводу ее решился высказать несколько похвальных слов, которые подхватил Мамонич. Художник, довольный, сверкнул глазками.