Юзеф Крашевский – Собрание сочинений в десяти томах. Том 10 (страница 27)

— Вы здешний? — спросил он, повернувшись к альбому.

— Нет, я путешественник и как раз направляюсь тоже рисовать замок.

— А, в самом деле! — несколько насмешливо промолвил барин и взглянул на Яна, незаметно пожав плечами. — Вы хотели рисовать. Я занял хорошее место, да? Мне кажется, однако, что хорошо было бы, если б вы взглянули на замок с положения ниже моего.

— Конечно, — ответил Ян, тоже улыбаясь: — но в таком случае линии будут слишком убегать, замок покажется в нехорошей перспективе. Когда мы смотрим снизу, то часто кажется, что то, что мы видим, как бы падает.

Незнакомец взглянул в глаза Яна, когда тот бросил любопытный взор на альбом, где резкие скрещивающиеся линии, со многими поправками, создали что-то вроде непонятной паутины.

— Вы будете, вероятно, счастливее меня, так как я не могу набросать этот вид, а солнце быстро закатывается.

— Попробую, — ответил уверенно Ян, так как чувствовал себя сильнее, а пейзаж для него не представлял никаких трудностей.

Батрани при помощи перспективы старика Гонди посвятил его во все тайны, дающие ключ к пониманию разнообразных линий пейзажа и архитектуры.

Усевшись пониже, но так, чтобы незнакомец мог видеть его работу, определив мысленно горизонт, Ян набросал главные линии, обозначил плоскости и с удивительной точностью и быстротой идеально передал этот большой вид, которому несколько теней, растертых резинкой, несколько резких штрихов придали жизнь и колорит.

Незнакомец, по мере того как подвигалась работа, посматривал все внимательнее и с возрастающим любопытством, ворча что-то. Наконец, очевидно заинтересованный встал, опираясь на палку, долго следил за рукой художника и, наконец, промолвил:

— Прекрасно! Вы мастер, что называется, артист! — И понюхал табаку из золотой коробочки. — Не можете ли поправить мой рисунок? — спросил он, взявшись за свой альбом.

— Зачем же я буду портить вам вашу мысль? Лучше, если вам это понравится, позвольте отдать мой малостоящий эскиз. Пусть он напомнит вам это место, вероятно, освященное каким-нибудь воспоминанием.

С поклоном он подал ему рисунок. Молодой человек, словно стыдясь, что сначала не очень вежливо встретил путешественника, покровительственно приподнял шляпу с изысканной вежливостью неизмеримо высшего к неизмеримо низшему и, принимая подношение, сказал:

— Если бы я мог чем-нибудь вас отблагодарить…

— Это пустяк, он не стоит ни благодарности, ни оплаты. Что мне больше делать? Я здесь в плену, мой возница остановился на весь день; я искал занятия…

— Значит, вы художник и здешний житель! Это странно! — говорил молодой барин, рассматривая его и медленно собирая плащ, платок и перчатки.

— Художник? Не смею так называть себя: я учусь и хочу им стать со временем, может быть, и стану. Я человек без средств, еду в Варшаву работать с небольшим запасом денег, без всякой поддержки, но с большой охотой.

Барин искоса взглянул на него.

— Может быть, я бы мог оказаться полезным? — сказал он. — Расскажите мне, пока дойдем до местечка, кто вы? Что думаете делать? Где учились?

— Могу ли я вас так затруднять?

— О, я люблю художников.

Это люблю было сказано таким тоном, как говорят: люблю собачек. Ян, несмотря на это, весь красный, начал рассказ, который слушавший барин прерывал странными шутками, не очень внимательно следя за ним. Иногда наивные признания вызывали его смех. Только при упоминании о Батрани и ученье у него он стал слушать внимательнее.

— Это вполне хороший художник, — сказал, — я знаю его картины; они дешево стоят, но знатоки их ценят. Вы имеете наверно с собой свою папку, работы, наброски? Может быть, покажете мне? Я остановился в каменном доме, весь вечер буду один… пожалуйста, заходите.

Ян, обрадованный этим случаем, предсказывающим ему неожиданные надежды, и полагая, что незнакомец принадлежит к знатному роду, поспешил явиться.

На столе был приготовлен чай и английский дорожный ужин из яиц, ветчины и сладостей, наскоро устроенный; на кушетке, покрытой ковром, сидел или, вернее, полулежал наш барин.

Не вставая с места и даже не приподнимаясь при входе Яна, он пригласил его к столу; но у того пропал аппетит, хотя он и проголодался. Его жгла надежда.

В этом ожидании, кое-как отвечая ничего не значащими словами, Ян провел больше часу. Наконец, прислуга убрала закуски, барин улегся поудобнее и попросил показать папку.

Работы Яна вызвали теперь гораздо большее удивление и похвалы, чем набросок, сделанный перед тем, на холме, быть может потому, что он несколько затронул самолюбие художника в незнакомце.

— Вы на превосходном пути! Будете художником, я вам говорю!! Здесь есть прекрасные головы; но надо ехать учиться дальше, чем в| Варшаву, надо побывать в Италии. Есть у вас знакомые в столице?

— Никого.

— Тогда могу отблагодарить вас за эскиз письмом к королевскому художнику Марцеллу Баччиарелли или к Смуглевичу, который собирается вернуться из Рима.

Ян подпрыгнул с таким восторгом, что поцеловал его руку.

— О, не за что благодарить! Если моя помощь пригодится, я буду счастлив, что дал стране знаменитого художника. Но вам предстоит еще дальний путь до Варшавы, а деньги? Скажите откровенно, сколько у вас денег?

Ян тихо шепнул, сколько взял с собой, а барин громко расхохотался.

— Простите, — сказал он, — я не мог удержаться; но разве это возможно?

— Это так.

— Я чувствую, что обязан продолжить дело, начатое моим родственником каштелянцем, и помочь вам немного. Вот двадцать дукатов, вы мне их вернете, когда сможете; завтра будет готово письмо.

Нельзя передать радость Яна, его восторг и благодарность, которые молодой благотворитель принял с равнодушной холодной вежливостью.

— Впрочем, — сказал он, покровительственно с ним прощаясь, — я сам вскоре думаю побывать в Варшаве. Вот мой постоянный адрес, — прибавил он, подавая карточку. — Кто знает, я или вы будем там раньше, хотя я возвращаюсь, а вы едете; ведь с небольшими деньгами, вероятно, будете очень медленно плестись. Письма и деньги никогда не могут быть лишними для вас.

Расставшись с новым покровителем, Ян сейчас же написал матери, послал ей часть денег и сообщил о счастливом случае, считая его поворотом к новой жизни, счастливой приметой успеха.

Ян в то время еще верил в это таинственное Провидение, с высоты обнимающее взором всех людей, питающее в их мыслях, облегчающее им путь и посылающее манну для тела и неожиданные утешения для души.

VI

Это была печальная и одновременно блестящая эпоха, когда наш Ян с бьющимся сердцем въезжал в столицу, так испорченную, так загрязненную всякого рода подлостью, продажностью, развратом, что, пожалуй, это больное состояние главного города яснее всего говорило о близком падении всей страны. Это равнодушие над краем пропасти, этот дьявольский танец разнузданных сластолюбцев, по одному падающих в пропасть, пьяных, безумцев, без будущего, были ужасным зрелищем, но потерянным для современников. Мало кто видел настоящее положение дел. Несколько человек с головой и сердцем боролось с тысячами людей без сердца, без головы, без характера, без малейшего чувства порядочности. Насколько редко встречаются в этой толпе благородные и прекрасные лица, настолько редко попадается и тип, который бы мог представить лучше испорченность, подлость и нравственную гниль, чем коронный подканцлер. Этот представитель толпы равнодушных, напивающихся на поминках, обкрадывающих катафалк, стаскивающих с умирающего последнее платье, последние драгоценности, ведущих торги с наследниками о богатом наследстве. О! Варшава справляла тогда по себе грандиозные поминки, но почти не было глаз, которые были бы в состоянии заметить печальные стороны этого явления. Всем было так приятно, хорошо, так мило забавлялись! Правда иногда среди смеха раздавался страшный голос, слышалось мрачное известие, но вскоре танец и скрипки заглушали эти звуки, похожие на гул, предшествующий землетрясению. Для юноши, впервые увидевшего столицу, это было ошеломляющее, ужасное зрелище: столько домов, столько людей, такая каша, столь громадная и разнообразная толпа, роскошь и нищета, разврат и покаяние, старость без стыда и детство без упрека, все перемешалось, сбилось в кучу, в одну громадную массу созданий, соединенных тысячью интересов, связанных взаимными потребностями и страстями. Холодно стало Яну, въезжавшему в столицу на бедной поцарапанной бричке, когда подумал: "Что я тут предприму? Как здесь выделиться среди столь многих? Как сделать, чтоб меня узнали, как добраться?"

Все везде казалось переполненным, везде не хватало места. Без опоры, без знакомых, молодой, бедный, робкий, Ян думал, что ему предпринять, и уже жалел, что не последовал совету матери и не направился в Вильно. Между тем он смотрел жадно, сам того не замечая, на роскошные барские кавалькады, на бесконечные цуги лошадей, на блестящих ляуфров, пажей, придворных казаков, стрелков, гайдуков, разодетых, презрительно настроенных, гордых, расталкивающих толпу; на золоченые кареты и гримасничающие в них лица, на вышитые и покрытые украшениями костюмы панов, на прекрасные личики элегантных женщин, улыбающиеся, веселые, кокетливые, как бы говорящие: "Что мне дашь?"

У него потемнело в глазах, закружилось в голове. Там несся ляуфер с факелом впереди пажа верхом, посланного к госпоже Краковской, к господину Замойскому, к ксендзу, к подкоморию, к госпоже Мнишек и т. д.; дальше двигался скромный на вид, но прекрасный и со вкусом экипаж госпожи Гвабовской, показывающей в окошко ту знаменитую грудь, которой она купила короля, стан, которого не сумели испортить ласки, и гордый взгляд фаворитки, знающей свою силу.