Юзеф Крашевский – Перед бурей. Шнехоты. Путешествие в городок (сборник) (страница 55)

– Прошу ко мне, прошу, – сказала она, – иди-ка, мальчик.

Янек подошёл ближе.

Колбасы, булки, яблоки! Сокровища! Ни глаз, ни носа от них не оторвать, просятся в рот! Мальчик улыбается, и таким сделался вежливым, что второй раз поклонился. А продавщица ему:

– Не церемонься же как сучка на перевозе, а хочешь чего, то бери.

– Могу? – спросил Янек удивлённый.

– За каким же дьяволом стало? – воскликнула баба. – Вот плут! Откуда-то с деревни!

Янек начал размышлять, чтобы убедиться, как это могло быть, чтобы бесплатно давали есть, и с помощью желудка, который обеспечивал аргументами, он начал раздумывать, что большие, толстые женщины, не в состоянии уже есть сами, потеряв аппетит, сидят на рынке, чтобы кормить других и напиваться чужим удовольствием хоть глазами. Желудок клялся, что, должно быть, было так, разум не спорил, оставаясь на этом. Таким образом, довольно незаметно Янек взял колбасу и спрятал в желудок, взял булку и послал ее в погоню за ней, сгрыз пару яблок… после чего, сняв шапку с улыбкой, собирался уже уходить, когда баба, как была толстая, также сильно крикнув на весь город, вскочила как перышко и схватила его за волосы.

– Стой, негодяй! А что это, платить не думаешь?

Это слово морозом проняло Янка и разум тут отозвался:

– Ну вот! Нужно было меня слушаться, а ни этот глупый желудок.

Заплатить! Чем тут было заплатить?

– Нет денег, – сказал он, дрожа. – Но вы меня приглашали все-таки.

– Есть ты умеешь! А платить не хочешь. Нет денег, тогда подыхай с голоду, а чужого не тронь, собачий сын!

Были там и другие красивые слова, которых Янек не понимал, но зато кулаки говорили ему ясно и отчётливо; три толстые бабы, одна худая, вращали его на все стороны, так что не было способа вывернуться, содрали с него свитку и только тогда отпустили в рубашке. Бедняга убежал что есть духа, сгорая от стыда.

– Нет, – сказал он себе с гневом, – никогда разума иметь не буду, поделом мне!

Затем какие-то скрипки заиграли и зазвонил бубен, но это ничего, только бубен и скрипки; смотрит Янек в открытую дверь – огромная комната, вокруг бутылки: красные, золотые, толстые и худые, одна с шеей как у журавля, другая брюхастая как вепрь; графины, только им чубки и пояса понадевать, похоженькие на старого войта, сосуды, напоминающие старую Лейбову, рюмки, кварты… Чего там только не было! Посередине ярый танец.

Танцевали, но как! Я бы сказал, что их дьявол опутал, так носились по корчмишке из конца в конец, ветром мчались, девушки – лёжа на плечах юношей, юноши с ними уста в уста, рука в руке..

– А! Вот те на! – воскликнул Янек. – Это не так, как у нас в корчме на Лейбовой. – Девушки иные и музыка и танец не такие.

Только он вошёл на порог и приподнялся, кто-то его толкнул внутрь.

Затем приближается к нему господин в рубашке и жилете, в шапке на ухо, усы вверх, нос, точно его кармазином вышивали, губы его смеются, глаза блестят, и ни с того ни с сего чмок Янка в губы.

– Какого черта! Кум или знакомый?

Янек за шапку, потому что был вежливый по натуре.

Тот сует ему в руку полную и ароматно пахнущую рюмку, а светится в ней напиток, как камень у перстня.

Припомнил мальчик совет отца, чтобы избегал напитка, но как тут, вошедши, уйти из корчмы.

– Дорогая рыбка, пей… если мне что доброго желаешь, если тебе мил старый Грегор Лада… сто лет нам жить и пить, а жёнку и детей пусть дьяволы берут! Ха! Ха!

– Но, пане Грегор!

– Что там пане Грегор! Пей, глупец, или нет… – гуляка топнул ногой.

Янек еще вздрагивал и хотел отказаться, а тот ему кулаком в бок.

– Пей, молокосос, а то голову расшибу.

“Насилие, – подумал Янек, – не справлюсь”.

Таким образом, он схватил напиток и залпом выпил. Грегор его поцеловал, послюнявил и пошел.

Дьявол, должно быть, что-то насыпал в этот напиток, Янек от него как бы ожил, протер глаза… что это такое, будто бы день, будто воскресенье или праздник, почему-то весело, аж петь хочется, как если бы другое сердце в его грудь посадили, действительно другое. Как припомнит бедность, синяки, случившееся – то повторяет:

– К дьяволу всё, будь что будет!

Девушки смеются и шутят, даже корчма танцует, балки на потолке, как бы их лихорадка трясла, бутылки скачут на улице, рюмки – на столе, а люди, не о чем уже и говорить. Янек начал петь и топать, взялся за бока, вызвал бы теперь на поединок множество продавщиц и полгорода вдобавок; усы крутит, хоть их нет, звенит будто деньгами в кармане, хоть ни гроша в них не осталось, другой человек!

– Хо, хо! Отец не глуп, что водку мне запрещал, а в рюмке такая сила сидит, что, может, я бы его не слушал и свой имел разум, если бы я напиток попробовал… Только его в себя влить и все будет: и резон, и сила, и охота, и веселость… а что голова немного болит, это давнишние дела…

Затем девка взяла его на танцы; как пошел, как закружился, аж стукнулись о другую стену и чуть шинку не перевернули… Крик, шум! Девушка упала, брат и нареченый на Янка с кулаками.

– Что ты пришел сюда, авантюры устраивать, голодранец этакий? Твоя рубашка дырками светит.

Янек плюнул в кулак и готов был к бою, а те как начали его колошматить… отчего-то тепло сделалось на лице Янка, аж кровь пошла, а тут, взяв его под бока, привели к двери и как вытолкнут его на улицу, аж носом бедняга зарылся в землю.

Он встал, однако, отряхнулся и хотел вернуться в шинку, чтобы выбить их всех как пчёл, но куда-то лихо взяло и дверь, и дом, и свет, темнехонько как во дворе и тихо как на кладбище.

Оборванный, побитый, окровавленный, Янек нескоро пришёл в себя, еще лихо то устроило, неизвестно откуда что-то с ним такое стало, как в нём одном оказалось как бы два человека. Или кто закрался?

Оглядел себя, ощупал, а внутри отчетливо говорят двое, будто комедия, и так друг с другом ссорятся, что с ними не справится.

И один – Янек и другой – Янек, а так друг на друга непохожи, как утро на вечер.

– Слушай, трутень, – говорит первый, – поделом тебе. Надо было отца слушать вначале, идти просто по тракту, не задерживаться, не кокетничать, а, войдя в город, заткнуть уши и напрямик до фабрики.

– Какой ты мудрый, – отвечал другой Янек. – Чем я виноват? Это судьба, это случай, это доля.

– Разве шишки тебя искали, ты нашел их!

– Что плетёшь? Я все-таки не мог идти в жару по тракту.

– А девушка?..

– Сама меня зацепила.

– Неправда, ты прицепился к ней. И шутил; не глупец ли ты?..

– А корчма? А торговки?

– Это они виноваты, не я. В глаза бросаются.

Другой Янек начал издевательски смеяться; ссора между ними завязалась заново, и как-то всё же после этого дела из двух склеился один, как прежде. Город был тихий, как вымерший, несколько ламп гасло, колышась в воздухе, на звёздном небе светились непогасшие Божьи лампы, а на тёмной лазури с правой стороны Янек увидел башню и крест недоконченного костёла.

Прийдя в себя, он поблагодарил Бога, что указал ему дорогу, и пошёл.

Теперь он думает: “Попаду, наверное, хоть немного слишком поздно… лишь бы ворота не были закрыты”.

Идёт, идёт, с улицы на улицу, всё пустынней, всё тише, а башня перед ним растёт, а дойти до неё нельзя, то вправо, то влево, не дойти до неё за стенами, вздыхает и идёт, уставший.

Уже ему и сил начинало не хватать.

Наконец расстелилась перед ним большая площадь, опоясанная вокруг стенами, посередине стояли возвышающиеся почти до крыши стены, а башенка устремилась уже в облака и золотой крест на ней блестел в темноте каким-то светом, который, казалось, не из земли, но из него самого бил.

Тишина была торжественная… он подошел к воротам, большие дубовые ворота были заперты изнутри, но рядом с ними на козьей лапке висел шнурок от колокольчика.

Янек, сонный, уставший, болеющий, потому что его теперь все раны начинали донимать, позвонил.

Звонко раздался голос маленького колокольчика, плаксивый, точно взывая о помощи; но нескоро кто-то проснулся за воротами, открыл окошко и спросил изнутри:

– Кто такой?

– Это я!

– Кто такой?

– Каменщик Янек! Сын мастера Мацея… папа меня к вам прислал, к куму Яну, чтобы с ним работал во славу Божию и для хлеба насущного.

– Так поздно? Мацей живет в ближайшей деревне.