Юзеф Крашевский – Король холопов (страница 92)

В приеме, оказанном Неоржей великопольскому бунтарю, было больше любопытства, чем доверия к нему.

— Ну что? — спросил он его. — И вы пришли на поклон к королю, просили у него прощения и не думаете больше о свободах для дворян? Таковы вы все, умеете лишь болтать языком, а когда приходится дело делать, то людей для этого не оказывается!

— Вы так думаете? — возразил насмешливо Мацек. — Но вы ошибаетесь, я не из таких! Я долго и терпеливо высиживаю моего цыпленка, но когда он вылупится, будет чем полюбоваться.

— Недоноском! — расхохотался Неоржа, причем пожал плечами и плюнул.

Боркович стал пунцовым от обиды и, с презрением взглянув на хохотавшего Неоржу, проговорил:

— Еще никогда не случалось, чтобы я не осуществил своего намерения! Я это докажу вам и тем, которые мне поверили, что я вырву из рук деспота Великопольшу.

Мацек пригрозил кулаком.

— Может быть, я у него отниму еще кое-что, о чем говорить не хочу, — прибавил он со смехом. — Вот увидите!

Неоржа недоверчиво покачал головой, и это окончательно вывело Борковича из терпения. Нагнувшись к уху старца, он прошептал:

— Раньше чем стать королевой, она дарила мне свои ласки. С ее помощью я буду тут властвовать…

При этих словах он показал полученный от нее перстень. Изумленный Неоржа молчал.

— Король состарился, мягок, слишком доверчив, жена сумеет его заставить сделать все, что она захочет, а руководить-то ею буду я, — сказал Боркович, хвастаясь и вдруг, не докончив, прервал свою речь.

Вскоре вслед за этим они расстались, так как Мацек торопился побывать еще и у других, а Неоржа не пожелал дольше задерживать такого опасного гостя. В сумерки, отправив слуг домой и закутавшись в плащ, чтобы не быть узнанным, он проскользнул в замок. Еще во время свадебных пиршеств он изучил все ходы в апартаментах королевы и ее женского персонала. Заметив свет в комнате Конрадовой, он смело проник к ней.

Старуха, хоть и знала о пребывании Борковича в столице, остолбенела, увидев его перед собой. Опасаясь, чтобы он при девушках, находившихся в комнате, не заговорил о том, чего им слышать не следовало, она поспешно выслала их вон.

— Видите, — сказал развязно Боркович, — что я не забываю о моих старых знакомых, да при том я никогда не являюсь с пустыми руками. Хотя королева прошлый раз меня плохо приняла, но я надеюсь, что она одумалась. Мне необходимо с ней повидаться, и тут никакие отговорки не помогут. Конрадова слушала, насупив брови.

— Поищите другого посла к ней, — произнесла она, — а я ни слышать, ни знать об этом не хочу!

— Это уж старая песенка, которую я слышал от вас обеих, — возразил Мацек, — но я не позволю, чтобы меня отправили ни с чем. Не доводите меня до крайности, а то плохо будет! Когда я покажу перстень и расскажу, каким образом и где я его получил, то это еще будет полбеды, но когда я захочу мстить и начну рассказывать о том, что было и чего не было…

Он рассмеялся, многозначительно подмигивая глазами.

Старая воспитательница, свыкшаяся уже с его угрозами, не высказывала особенного страха. Она лишь молча окинула его взглядом и затем начала внимательно рассматривать лежавшее перед ней рукоделие. Боркович напрасно ждал ответа. Гнев в нем усилился.

— Вы одумались? — спросил он.

— Не о чем было думать, — пробормотала старуха. — Уходите прочь, вы ничего не добьетесь от меня.

Мацек, выведенный из терпения, послал старуху ко всем чертям.

— Мне некогда ждать, — произнес он, — я должен завтра отсюда уехать. Одно лишь могу вам сказать: предупредите королеву, что я даю ей десятидневный срок. Захочет она меня выслушать, то я приду тайком, и никто меня здесь не увидит; если же она знать меня не захочет, то я докажу, что мы знали друг друга близко. На десятый день я сюда пришлю своего слугу за ответом. Я тогда буду знать, как поступить, смотря по тому, какой будет ответ — да или нет.

Старая воспитательница покачала головой.

— Я вам уже сегодня говорю, что нет. Напрасно только пошлете слугу.

— Ты своей головой ответишь, старая ведьма, — воскликнул гневно Боркович, — если не передашь королеве моего ультиматума!

Сказав эти слова, он грозно взглянул на неподвижную от страха старуху и ушел. Едва успел удалиться Боркович, как медленно раскрылись двери из комнаты королевы; в них появилась бледная, дрожащая, как лист, Ядвига.

— У вас двери открыты для всех и каждого? С этого дня у всех входов, ведущих в мои покои, будет поставлена стража, и никто без доклада не перешагнет порога.

Конрадова хотела оправдываться, но Ядвига жестом остановила ее и сурово проговорила.

— Вы слышали? Я так приказываю.

Отвернувшись от своей наперсницы, Ядвига медленным шагом возвратилась в свою комнату.

Мацек злой и раздраженный, возвратился к себе на постоялый двор. Выместив свой гнев на слугах, которых застал распивающими пиво, он велел им приготовиться к отъезду.

Его единомышленники, видевшие его накануне веселым и в хорошем расположении духа, не могли понять, что с ним приключилось. Он сам ни в чем им не признался.

— Нам тут уже нечего делать! — говорил он. — А дома найдется работа. Завтра на коней!

На следующий день на рассвете Боркович вместе с сопровождавшими его великополянами поспешно покинул столицу. Отъезд его был таким неожиданным, что в течение целого дня многие из его знакомых приходили на постоялый двор в полной уверенности, что он еще там.

Боркович направился прямо в Познань, не обнаруживая никакого страха ни перед Вержбентой, ни перед другими, неприязненно относившимися к нему. С того момента, как король так снисходительно к нему отнесся, его дерзость еще более увеличилась.

Когда его единомышленники уговаривали его быть осторожным, он над ними насмехался и говорил:

— С этим королем я достигну всего, что захочу! Он знает мою силу. Для борьбы со мною он слишком слаб. Он предпочтет отказаться от Великопольши, чем тягаться из-за нее со всеми землевладельцами, — а они теперь все на моей стороне!

В Познани уже заранее были предупреждены о предстоящем приезде Борковича, потому что из Кракова прибыли известия, что король оставил его старостой и не лишил доверия. Более робкие противники присмирели и притаились.

Вержбента продолжал относиться к Борковичу с прежним недоверием и не переменил о нем своего мнения. Староста, хоть и втихомолку угрожал ему, однако не решался открыто выступить против него. Он знал, что напугать Вержбенту нельзя, а совершить так скоро после убийства Бенко новое преступление он не осмеливался.

— Дождется и он своего, — ворчал Мацек, — не уйдет он из моих рук. Найду его всегда, лишь только захочу.

Мацек устроился в Познани наподобие того, как в Козьмине, и открыл свой гостеприимный дом для всех своих единомышленников. Туда прибыл брат его из Чача и сын, чтобы приветствовать победителя. Мацек безжалостно насмехался над своим братом, у которого не хватило мужества, чтобы сопровождать его в Краков, и долго не хотел ему этого простить. Боркович еще пуще прежнего стал подстрекать великополян не отдаваться в кабалу Казимиру.

— У нас свои собственные права, старые обычаи, мы на особом положении и такими должны остаться, — говорил он.

Все ему поддакивали, потому что он льстил их самолюбию, утверждая, что землевладельцы должны иметь больше значения, чем король, что когда-то они сами выбирали князей и их низвергали.

Время проходило в различных собраниях. Все заметили, что Боркович с нетерпением чего-то ждет. Он говорил, что ожидает прибытия посла из Кракова, но какое известие он оттуда надеется получить, никому не говорил. Прошло около двух недель, а оставленный Борковичем в Кракове искусный слуга Хвалек все еще не возвратился. Хвалеку было всего лишь двадцать лет, но, живой как ртуть, он был необычайно ловок, проницателен, хитер, и Боркович часто поручал ему такие дела, от исполнения которых отказались бы люди постарше.

Ожидая со дня на день приезда Хвалека, Мацек ежедневно осведомлялся и, к своему огорчению, получал отрицательный ответ. Наконец, на пятнадцатый день Хвалек прибыл и не успел сойти с лошади, как ему приказано было явиться к старосте.

— С какими известиями ты приехал? — спросил Боркович, встретив посла на пороге и приглядываясь к нему.

— Я возвратился ни с чем, — ответил Хвалек. — К старухе меня не допустили. Вход в ее комнаты охраняется стражей, которая не всякого туда пропускает.

— И ты испугался часового? — крикнул Боркович.

— Ничего подобного! — воскликнул юноша, обиженный подобным подозрением. — Мне было приказано поговорить со старухой и принести ее ответ, и я должен был это исполнить. Меня не пропустили через дверь, я влез на окно и до тех пор стучал в него, пока старуха не выглянула. Я ей сказал то, что мне было поручено, и в ответ на это она меня прогнала, а часовой объявил мне, что меня бросят в темницу, если я осмелюсь еще раз проникнуть туда.

Мацек, услышав этот рассказ, побледнел и от гнева заскрежетал зубами. Пригрозив юноше кулаком, он крикнул:

— Убирайся!

С этого дня в Борковиче произошла большая перемена. Гнев, кипевший в нем, заставил его забыть о всякой осторожности и довел до безумия. Он открыто стал поносить короля, и даже те, которые привыкли к его дерзкому самохвальству, находили, что он слишком много себе позволяет.

— Это король еврейский и мужицкий! Недаром его так называют, — говорил он во всеуслышание. — Нас, дворян, он не любит. Ну посмотрим, защитят ли его жиды и хлопы, когда рыцарство поднимется против него.