Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 50)

– Совет в самом деле неплохой, – сказал Шувала, – кто знает, может, так и сделаю… но бричек наломаю.

– Если бы столько беды, – отпарировал, хитро смеясь, Пратулец, – а это благословение Божье – бричку сломать… потому что тебе всё-таки новую дать должны. Я так коника приобрёл, на котором до сих пор езжу. Сломался у меня старый экипаж… дотащился до Дубровиц. Старый граф хотел мне одолжить бричку… я просил, чтобы её мне уступил, и должен был кочкобрик подарить. Ещё я послал потом за моей старушкой и вернул её обратно исправленную.

Справник вздохнул.

– Когда так, скажу тебе, – отозвался он, – как только три года в покое отдохнёт эта шляхта, становится такой высокомерной, что готова жаловаться на нас. Понаделают связей с губернаторами и носы задирают кверху.

– Но как раз теперь дрожат все… где им охота придёт жаловаться… только сейчас их можно привлечь.

– Ха, попробуем.

– Только слушай, полковник… в самые затерянные углы, по таким деревням, в которые труднее всего попасть; не обращай внимания на дороги… и попади туда, где ещё не бывал… понимаешь…

Шувала смолчал, покачал головой, видно было, что разумный совет приятеля дошёл до его сердца, размышлял над его исполнением.

На следующий день на почтовых лошадях он двинулся на объезд повета.

Действительно, благословенны эти закутки страны, в которые в некоторые времена года особенно не может легко попасть московский урядник. На самом деле, они имеют рассаженных по городкам асессоров и войтов по деревням, но это постепенно привыкает к жителям, становится ленивым и не докучает. Наконец некоторые поселения такие удалённые, защищённые болотами и лесами, что до них даже самая ближняя власть нелегко и нечасто достаёт. Кто не знает этого края, ещё приговорённого на жизнь стародавних времён, отшельническому обособлению и счастливому в одиночестве, потому что оно его защищает от более частого контакта с московским элементом, агрессивным и неспокойным. Боры, заросли, трясина, болота, разлитые ручьи, дамбы без мостов, песчаные дюна… огромные безлюдные пространства окружают немногочисленные, обычно большие поселения, как чёрные грибы, сидящие в песке. Есть деревни, жители которых, как дикие люди, убегают при виде брички и путника. Если бы мы не видели этого собственными глазами, трудно было бы поверить. Инстинкт самосохранения указывает им в каждом пришёльце русского, а от его нападения безопасней всего спасаться побегом.

Вид запавшего Полесья, особенно осенью, самый грустный на свете. Чёрные сосновые леса, сухой, жёлтой травой, а скорее зарослями поросшие болотистые луга, кое-где тростник над прудами либо поля, покрытые редкой стернью… наполовину вырубленные боры, сожжённые молодые деревья, торчащие сухими ветками, над этим всем серое небо и крикливые стаи воронов.

Но, проехав пару миль таким краем, а скорее, такой пустыней, с радостью и удивлением приветствуется деревня и усадьба, часто очень приличная. Именно таким был новый дом в Радищеве над Стерем, в запавшем углу Полесья, наследство пана подсудка Ягловского; извечная резиденция семьи, обширное имение, территория которого рассчитывалась на сотни, но в действительности не много приносило дохода, кроме доходов с недорубленных лесов и шинок. Земледелие не очень тут велось, требовало бы неизмерных затрат, а уважаемый подсудок, консерватор, тянул деньги из имения, но имел за принцип никогда их в него не вкладывать. Подсудок Ягловский был шляхтичем по воспитанию, роду, расположению, привычки, а хотя возрастом не такой старый, умом и характером мог походить на антик. Ходил некогда в школу в Романове у отцов иезуитов, потом что-то немного вкусил у Кременца, был горячим патриотом, обывательского духа имел много, наконец, любил жить, развлекаться и как можно меньше работать. В гражданстве его очень любили, а дом его славился гостеприимством. Ранее женатый, Ягловский потерял жену, осталась ему единственная дочка. Она также и тётя Изабеллы составляли весь его дом. Дочка воспитывалась понемногу в пансионе во Львове, немного дома, а уже несколько лет жила с отцом и была новым привлекательным элементом для Радищева. Красивая панна, образованная, смелая, милая, любезная, богатая… привлекала полескую молодёжь, и что было антиноев, добыв в Добне новые фраки и чамарки (которые при Николае запрещены не были), текли в Радищев. Дом и так был полон гостей и резидентов, потому что достойный подсудок обойтись без людей не мог, – теперь молодёжь умножила общество. Жилось тут неизысканно, но состоятельно, охотно и без большой церемонии.

Действительно, панна Целина (поскольку звалась этим именем, навязанным отцом, как воспоминание о поэзии Людвига Кропинского), панна Целина была намного выше умом того, что её окружало (не исключая родителя), но умела примириться с тем светом, над которым возвышалась. Это ей Радищев был обязан постройкой красивого нового дома, его внутренним убранством, введением в него газет и книжек, фортепиано, музыки, основанием сада в берёзовой роще и тысячью известных улучшений. Ибо Целина имела панские вкусы и немного романсный характер, которым была обязана жизни в книжках и думах, начальному образованию, наконец, врождённому расположению.

Она была молода и красива, вероятно, не классических черт, но свежей, оживлённой, отчётливого взгляда и физиономии, полной благородства. Чело прежде всего и глаза делали это лицо часто до избытка серьёзным и задумчивым… скорей нужно сказать мечтательным.

В снах ли пригрезился ей герой, мы не знаем, но, что окружающей молодёжью достаточно пренебрегала, было очевидным. Также панычи один за другим, испытав её общество… выходили как ошпаренные. Для одних она была слишком большой дамой, для других слишком философом. Каждый пугался и высказывал. Панна Целина ни в коем случае этим не беспокоилась… знала, что когда захочет, пойдёт замуж, и как захочет, между тем ей вовсе срочно не было… мечтала. Тётя набожная, хозяйственная, любящая племянницу, сушила грушки, жарила крыжовник, делала пряники и проговаривала литания, не вдаваясь в хозяйство сердца Цеси.

Отец также был рад, что не спешила… было ему с ней дома веселей… а понемногу чувствовал, что Целинка была достойна чего-то большего, чем до сих пор случалось.

Дом, как мы говорили, стоял открытым, а хотя угол был затёртый, всегда хватало гостей. Подсудок имел тот обычай, что не отпускал одних, пока других на перемену не дожидался.

И в этот раз не было пусто в Радищеве. Кроме резидентов, о которых ниже, пребывали в нём пан Заловецкий из Дубенского повета, пан Рабчинский из Ковенского и пан Павловский из Дубенского также.

Двое первых были давними приятелями и знакомыми подсудка, люди его возраста, любители играть в вист, Заловецкий, вдобавок, пылкий патриот и политик. За последние лет двадцать не было ни одного заговора, к которому он более или менее не принадлежал или хоть не был вовлечён. Это проходило ему плашмя, не знаю, каким чудом. Рабчинский, кроме того, что отлично играл в вист, хорошо ел и рассказывал весёлые старые анекдоты, залежалые… но довольно забавные, не имел в себе ничего особенного.

Пан Павловский, которого привёз с собой соотечественник, и как говорил сосед его, Заловецкий, первый раз находился в Радищиве.

По фигуре можно было его сразу заподозрить, что прибыл на отголосок привлекательности панны, и не без намерения. Человек молодой, очень приличный, отлично образованный, начитанный, музыкальный, понравился даже панне Целине.

Его лицо имело выражение грустное и серьёзное, глаза чёрные, огненные, были полны мысли и чувства, он редко улыбался. Носил траур и говорил, что недавно потерял отца, что объясняло его грусть, но ничто не могло оправдать его равнодушия к такой красивой панне, которую, казалось, как бы специально избегает. Насколько панна Целина сама искала его общества, настолько он был холодным, уклоняющимся от более близкого знакомства… почти осторожным. Панну это тем больше интриговало, что молодой мужчина, имеющий отчётливое превосходство над теми, которых знала и видела, довольно ей понравился. Как единственная дочка и привыкшая к послушанию, не дала также пану Павловскому отделяться и взяла его штурмом третьего дня… так что весь вечер он должен был провести с ней на беседе.

Ибо уже третий день гостил этот пан Павловский в Радищеве.

Четвёртого дня, хмурым утром, вошёл в комнатку Павловского внизу со стороны сеней его приятель Заловецкий, который жил отдельно с Рабчинским.

– Слушай-ка, пане… каким именем мне тебя называть?

– Каким хочешь, лишь бы не моим.

– Ну, тогда назову тебя Целиниушем, пожалуй, потому что вчера…

– Но смилуйся! Не шути надо мной, – огрызнулся Павловский.

– Не о том речь, это между прочим, – добавил, садясь на кровать, Заловецкий. – Я слышал, что справник кружит по повету, и еврей из Колков дал знать через холопа, что ночевал там, и хочет на обед сюда прибыть… Что ты думаешь, Павловский? Из Дубенского повета… Посмеешь ему представиться?

Павловский вздрогнул и побледнел.

– А! Это было бы очень легко, если бы этот человек лично меня не знал и не был моим заядлым врагом. Старая история.

Заловецкий аж с ложа подскочил.

– Это не проблема – запрягать коней и ехать.

– Узнают, что тут кто-то был и сбежал.