Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 40)

– Но я, я этот документ сперва вернуть должен.

– Будете его иметь, хотя не сразу, но после дополнения, чего пан Теодор справедливо требует, – добавил Куделка, – а кто хотел бы для забавы в грязи барахтаться…

Он пожал плечами.

– И требую тайны, – настаивал президент, – под словом чести!

– А! Чести! – рассмеялся Куделка. – Зачем же честь мешать в дело, в котором её вовсе не видно. Господин Теодор всё-таки и не давая слова сводного брата и его семью компрометировать не захочет.

– Будь, пан, спокоен, – добавил Теодор, – исполнение правосудия и мести кривды моей оставлю тому, кто судит и наказывает.

Президент по очереди бросал на них взгляд, изучая лица, неуверенный, что предпринять, – казалось, колеблется, думает, наконец, дрожа, бросился на стул, схватил перо и положил его ещё раз – закрыл глаза, от гнева он весь трясся, прежде чем собрался с силой исполнить то, что от него требовали.

Он сел писать.

Куделка подошёл к столику и начал не спеша диктовать, а через очки проверял, не выдаст ли себя импровизированный ученик в заданном ему тяжёлом уроке.

Во время всей этой молчаливой сцены лицо президента было так страшно изменившемся, что казалось, доживает последний час. Перо то бегало по бумаге с лихорадочной поспешностью, то останавливалось, сомнительное и смущённое… Он думал уже о будущем. Закончив писать, наполовину обморочный, закрыв лицо ладонями, сидел он долго, не в состоянии сдвинуться с места.

Куделка взял бумагу, прочитал, смочил перо, подписал её как свидетель, а в то же время подозрительный акт положил перед президентом.

– Вдобавок у вас есть ещё и готовое признание ксендза Лацкого, уже нам непригодное, – сказал он, кланяясь.

Президент схватил обе бумаги, заталкивая их в карман. Не отвечал уже ни слова, встал с нахмуренными бровями, закрутился, как пьяный, и шатающимся шагом, с опущенной головой, не прощаясь ни с кем, вышел.

В первой покое ожидающая конца конференции докторова, проходя которую, он, казалось, не видит, по его нахмуренной внешности поняла, что совсем что-то иное, чем при первой встрече, должно было произойти, – поэтому живо вскочила, спеша, воспламенённая надеждой, в кабинет, в котором как раз Куделка обнимал и целовал Теодора… молчащего, но взволнованного странным решением судьбы.

Тот, который однажды спас ему жизнь, теперь повторно возвращал ему его социальные права…

При виде докторовой старичок подмигнул, давая знак договорённости Теодору.

– Пани благодетельница, – воскликнул он, подходя к хозяйке, – мы были несправедливы! Да! Мы обидели президента. Благородный человек, даже когда временно ошибётся, чувствует свою вину и старается её вознаградить. Видите, пани, сам президент по доброй и непринуждаемой воле признал пана Теодора своим сводным братом и нанесённую кривду тем торжественным признанием наградил… Смотри, пани, – вот его рука…

Говоря это, он показал ей полученный документ. Достойная докторова бросилась к бумаге, не веря глазам, а потом посмотрела на грустно улыбающегося Мурминского, поздравляя, и на Куделку, который открыто торжествовал. Никто его никогда ещё таким энергичным не видел, как в эти минуты.

– Президент! Президент это сделал! По доброй воле! – воскликнула она. – Но может ли это быть?

– Да, да, – подтвердил Мурминский. – Всё окончено, забыто, вознаграждено.

Он поцеловал ей руку с чувством.

– А вы много и много помогали тому, чтобы справедливость восторжествовала… я буду вам благодарен!

– Если так, возвращаю своё уважение президенту, – воскликнула докторова, – он упрямый, это правда, но показал себя достойно. Лучше поздно, чем никогда…

Как раз на этот самый день выпал обычный вечерний приём у семьи президента; а так как съезд обывателей в город по поводу шерстяной ярмарки был значительным, ожидали больше гостей даже, чем обычно. Прекрасная Джульетта, которая, несмотря на серьёзность, любила получать знаки почтения, приготовилась выступить так, чтобы всех удивить своей вечной молодостью и свежестью. Хотя тут обычно вовсе не выступали и дом готов был хотя бы наибольшую численность милостивых гостей принять без всякого усилия, в этот день, однако, должна была прекрасная пани послать на всякий случай за тортом и печеньем.

Восемь часов, когда обычно все сходились, пробило, свечи горели. Джульетта вышла из своих покоев, надевая перчатки, и сильно удивилась, не видя в зале мужа, который её обычно опережал. Немного неспокойная, она пошла, заглядывая по дороге в зеркала, постучать в его дверь.

Она слегка постучала. Ни один голос ей не отвечал, она медленно приоткрыла дверь.

– Ты не готов ещё? – спросила она. Поглядела.

Президент какой-то бледный сидел при бюро, окружённый бумагами, и что-то поспешно кончал писать. В камине догорала кучка сожжённых писем и тетрадей.

Он поднял голову.

– А! Это ты! Сию минуту буду к твоим услугам, – сказал он изменившемся голосом, водя рукой по лбу, – у меня были срочные, очень срочные дела. Сейчас закончу.

Джульетта осторожно прикрыла дверь. В салон как раз входил один из её самых горячих тихих поклонников, полковник С., невинные знаки внимания которого прекрасная Юлия принимала милей, чем другие.

Полковник остановился в драматической позе любовника, сложил ладони, поднимая кверху, и воскликнул:

– О, Боже мой, как вы сегодня волшебно красивы! И всё иначе, всё более прекрасная, и всегда красивая!!

Президентша с детской улыбкой милостиво вытянула ему ручку, на которую полковник бросился как оголодавший, целуя её с юношеским запалом, хоть молодость его уже давно была только воспоминанием прошлого.

– Какой из вас льстец! Фи! – отозвалась она голоском ласковым и певучим. – Сегодня я, по правде говоря, ужасно выгляжу, а вы обижаете меня.

– Пани! – прервал полковник. – Я никогда вас не видел более красивой, хотя для меня вы всегда идеал.

– А, стыдись, пан, старый такой, матери семейства говорить такие вещи, от которых её уши отвыкли.

Полковник пожал плечами и поднял к небу глаза.

– Не могу слушать того, что вы изрекли!

За полковником вошёл судья, человек побритый, вежливый, в перчатках, которые шестой вечер отбывали, немолодой уже, обременённый многочисленной семьёй и приходящий только регулярно сложить почтение. Тот с покорностью приблизился к пани президентше, складывая ей почтение. Он нуждался в протекции. Разговор с ним начался о пугающем коклюше, который царил в городе. Президентша узнавала, не получили ли его дети эту болезнь, но не из заботы, нет, только из страха, как бы не принёс ей в дом заразы.

Она всё больше оборачивалась к дверям, в которые было самое время войти президенту, но хозяин не приходил.

Ещё разговор крутился в середине салона, когда вбежал причёсанный юноша, кланяясь механически, как кукла, резко вниз головой, в светло-жёлтых перчатках, жилете, открытом на груди, и воротничке, упругом, как дерево. Тот имел надежду посвататься с пани президентшей и исполнял всякие услуги для волшебной Джульетты, для каких только она соизволила его использовать. Он имел великую милость у президентши, потому что был покорным и падал, поднимая её платок и перчатки с пола, а в глазах его рисовалось обожание, которому рада каждая женщина. Джульетта знала, что была для него лучезарной звездой, для которой он составлял бесформенные стихи.

Она начала с ним что-то говорить о последней кадрили на вечере у князя и снова огляделась на эту несчастную двери, упорно запертые. Пана президента как не было, так и не было.

Двери салона только постоянно отворялись, впуская всё новых гостей, удивлённых, что на своей позиции хозяина не заставали. Прибыли граф Мауриций и барон Линтенхов и советник финансов Сиделмеер и ещё какая-то маленькая фигурка с очень длинными руками.

Хозяйка, заменяющая президента, всё более неспокойными глазами поглядывала на покой мужа. Было неслыханной вещью – это опоздание такого регулярного и сурово исполняющего обязанности человека.

Наконец начали входить дамы, и в минуту, когда ими была занята прекрасная Джульетта, дверь президента вдруг живо отворилась, на пороге показался бледный хозяин, ведущий по собранию ошеломлёнными глазами. Он на мгновение остановился, однако же, придерживаясь, и хотел идти далее неуверенным шагом. Несколько доверенных особ, стоящих ближе, взглянув на него, поспешили с испугом к нему; он качался на ногах, он был бледен и явно болен – тяжело болен. Джульетта, заметив это, подбежала к нему.

– Что с тобой, mon cher? А! Ты этой работой убиваешь себя! Устаёшь! Как же это можно!

Президент бормотал, судорожно хватаясь за дверь:

– В самом деле, мне как-то очень нехорошо… кровь мне… ударила в голову! В голову! – его уста скривила принуждённая улыбка. – Может, это пройдёт…

В эти минуты он закачался и, только схватившись снова за дверь, сумел удержаться на месте. Все глаза были обращены на него, гости тиснулись, неспокойно допытываясь: что с президентом? Что?

– А это как раз наш день, – сказал полковник, – и мы даже вам отдыхать не даём.

– Напротив, – слабо и заикаясь, пытался отвечать хозяин, – это меня развлечёт.

Рукой он хватался теперь за одежду… тёр лицо и веки… едва сделав два шага до ближайшего кресла, упал на него… извиняясь… голова его повисла на грудь. Казалось, он забыл, где он. Все сосредоточились по кругу. Ропот и шёпот пробудили его, припомнил, видно, что место его было в середине салона; он резко вскочил с кресла, прошёл несколько шагов и зашатался. Полковник, который был ближе всех, поспешил подать ему руку… Боль, всё более видимая, отразилась на лице несчастного. Жена заломила руки.