Юзеф Крашевский – Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник) (страница 26)
– Мой добрый пане, – прервал медленно и спокойно прелат, – ошибаетесь, верьте мне, вы можете о том не знать, потому что не допускаю, чтобы вы знать не хотели. Достойная ваша матушка во время своего проживания в Италии вышла за пана Мурминского, я знаю ксендза, который совершал бракосочетание, я знаю, где и когда сын был крещён… Вещь не подлежит ни малейшему сомнению, потому что о ней из собственных уст покойницы слышал и это могу подтвердить капелланской присягой.
Едва услышав эти слова, президент сорвался с канапе, ошеломлённый и почти бессознательный от гнева… весь трясся.
– Если бы даже так было, – воскликнул он, – если бы так было, что у вас за обязанность это разглашать? Известные фамилии, как наша, если бы их встретило подобное несчастье, стараются его утаить, пусть бы самыми большими жертвами должны были это окупить. А знаете, ксендз-прелат, какие гнусные средства использовали, чтобы чересчур добрую и слабую женщину склонить к этой отвратительной связи… из жадности, из расчёта… ради денег…
Прелат терпеливо выслушал.
– Мой дорогой пане, ни жадностью, ни расчётом не могло это быть, потому что старого Мурминского, прежде чем выехал из Рима, я хорошо знал – бедняк почти умирал с голоду, а вам не объявился.
Президент то краснел, то бледнел, рукой тёр лицо… стонал и говорить не мог.
– Ксендз-прелат, взываю к вашему сердцу, к благородным чувствам… соизвольте об этом замолчать, хотите ввести в сомнение; бросаете на меня тень, пятно…
Ксендз Сальвиани опустил голову.
– Как же я могу молчать, когда меня спрашивают, – произнёс он, – а тогда было бы сердце и благородство, если бы лгал?
Президент сорвался с места и начал ходить живо по покою, не говоря ни слова…
– Всё-таки смолчать не будет грехом! – воскликнул он.
– Было бы грехом, – отпарировал прелат спокойно. – Я только тут узнал, что этот ребёнок в нужде!
Достойный пан передёрнул плечами.
– Этот ребёнок, это был последний негодяй и мошенник, достойный своего отца… и, вероятно, его уже на свете нет.
– Но память его!
– Ксендз-прелат, – прервал гость, – это, пожалуй, какое-то ожесточение к нашей семье, я этого не понимаю. Мы имеем заслуги в стране и расположены к церкви, годится нас оберегать. Могу поручиться, что такое выступление очень плохо будет виденным.
Прелат, слыша эту угрозу, рассмеялся равно мягко и спокойно, как говорил поначалу.
– Но я неспрошенным не выступлю, – сказал он, – а сколько бы раз не был вызван, чтобы дать свидетельство правды, не оглянусь, будет ли это плохо виденным людьми, лишь бы Бог видел это хорошим.
Ещё на мгновение задержался президент, изменившееся лицо которого свидетельствовало о жестокой борьбе, какую вёл с собой, – сильно потёр лицо, сухо и издевательски рассмеялся, поклонился и повернулся к дверям. Ксендз Сальвиани встал его провожать, на пороге смерили друг друга глазами, но прелат не смешался и вернулся на канапе. Был это день, фатальный для президента, поскольку поехал к нескольким особам, расположенным выше, на влияние которых в этом деле рассчитывал, – одних не застал, другие вежливо как-то отказались, не желая ни во что вмешиваться.
По городу разошлись сплетни и слухи, распространённые тем живей, что каждый имеет неприятелей, а люди ничего быстрей не схватывают, чем доказательства падения ближних, словно это их недостатки оправдать могло.
Вместе с этими словами прелата пустили с другой стороны чересчур ловкую сплетенку о внезапном и болезненном для всех умственном упадке ксендза Сальвиани, который уже несколько нелепостей поведал и очевидно бывал иногда не здравомыслящим.
С чрезвычайным любопытством начали все следить о дальнейших последствиях на вид мелкого события; присматривались назавтра к физиономии, мине, выражению лица президента, который казался вполне равнодушным.
С другой стороны спрашивали ксендза Сальвиани, пытаясь изучить якобы умственный упадок, но прелат имел несравненную память и энергичность, которой бы молодые могли позавидовать. Когда кто-то донёс Кудельке, что по городу носят то, что якобы старый ксендз забылся и бредил, воспламенился профессор таким гневом, что над ним аж насмеялись.
Между тем назавтра прелат был вызван к наивысшей своей власти – и заметили, что из дворца выехал зарумяненный и как никогда взволнованный.
Через три или четыре дня новость начала забываться и на вид осталась без последствий.
Докторова известна была в городе благочинием – охотно помогала бедным не только деньгами, но добрым советом.
Имея много свободного времени, она исполняла как раз ту редчайшую и наименее привлекательную миссию, что бедным людям, выслушав их жалобы и сетования, приходила в помощь опытом, умом и связями. Редко кто откажет в гроше убогому, но мало есть особ, которые бы времени своего и сердечного участия не жалели.
Докторова имела то редкое, ангельское терпение, позволяющее ей целые часы проводить на самых скучных на свете разговорах с простыми людьми, которых горе, огорчение, горечи жизни учинили многословными и мономанами своих сердечных страданий. Её приёмная в некоторые часы была полна всякой приходящей черни в самых разнообразных делах. Одни нуждались в протекции, посредничестве, другие в совете, иные даже в прочтении неразборчивого письма или отписания под диктовку. Бедные женщины приходили просить лак либо печать и т. д.
Именно в удовлетворении этих мелких, навязчивых запросов, докторова на самом деле была добродетельной. Отрывалась от самого милого занятия, чтобы пойти часто советоваться с какой-нибудь женщиной о выкроении платья для ребёнка из изношенных лохмотьев. Этими малыми услугами она приобрела себе любовь у людей… и одни других посылали к ней как к общей во всех сердечных советах лекарше. Смеялось всё высшее общество над пани докторовой, называя её св. Елизаветой
Как раз в эти дни, во время, когда обычно приёмная была полна, докторова увидела бледную женщину, довольно нарядно одетую, которая сначала скрывалась в уголке, дожидаясь, пока все выйдут, – а когда уже никого не было, почти испуганная, тихим голосом начала просить, чтобы её пани могла выслушать с глазу на глаз, потому что должна ей поведать что-то важное.
Бледное и измождённое лицо женщины не дало её сначала узнать докторовой, только по голосу догадалась о ней. Она живо приблизилась, восклицая:
– А, это ты, моя Элзуси!
– А! Это я, дорогая пани.
– Что же ты так похудела?
Женщина вздохнула.
– Что же, пани, дети, хозяйство, а уж и так здоровья не имела!
Была это бывшая гардеробщица докторовой, которую она очень любила. Упёрлась выйти за мужчину, который ей очень нравился, а после замужества, так как докторова ему противилась, уже не виделись.
Поглядев на похудевшую, бедную женщину, грустную, до неузнаваемости изменившуюся, прежняя её пани бросилась ей на шею и проводила за собой в спальню.
Там посадила её на стульчик… женщина была сверх слов страдающая и бедная.
– Видишь, – сказала докторова, – ты выглядела как розочка, была весёлой и счастливой… брак этот тебе не послужил.
Элзуси махнула в молчании рукой.
– Что с тобой? – спросила пани.
– Не могу сказать, что бы нужду терпела, дети у меня также неплохо содержаться, а всё-таки…
– Говори мне искренне!
– Муж изменяет?
– А! Это нет, – отпарировала Элзуси. Умолкла.
– Всё-таки, моя дорогая, если хочешь, чтобы я тебе помогла…
– А! Да, моя пани, – вдруг разразилась плачем Элзуся, закрывая глаза, – нужно вам во всём признаться. У меня муж нехороший. Для меня и для ребёнка он как-то так – но человек не по Божьему закону и приказу. Да, прошу, пани, – говорила она дальше, – испортило его искушение. Получил хорошее место при госпитале, но боюсь, как бы душу не погубил… Деньги очень текут, только Бог знает, из какого источника. Я кусочек хлеба проглотить не могу, потому что мне кажется, что он вырван у больных.
Бедная заломила руки.
– Но что же тут предпринять, когда сказать нельзя. Говорю, что могу, дабы кривды людской не допустить.
– А ты говорила с ним об этом? – спросила докторова.
– О, пани, не проходит дня, чтобы мы с ним из-за этого не ссорились. Что из того? Скрывается от меня, а зло делает…
И плакала Элзусия. Докторова обняла её, успокаивая.
– Делай свою обязанность, делай, что только в твоей силе, сверх силы Бог не требует.
– А! Лишь бы он детей и меня не наказывал за него…
– Бог справедлив! – вздохнула докторова. – Успокойся…
Элзусия не могла удержать слёз…
– Он это, может, делает от большой привязанности к детям, – отозвалась она спустя мгновение, – но всегда, что грех, то грех… Не выдавай мою тайну, прошу и умоляю, – начала она через минуту, медленно развязывая под платком принесённую пачку, обёрнутую в тряпьё. – У нас в госпитале разные люди пребывают и умирают. Есть там надзор, но это трудно уследить. Я заметила, что мой муж у одного больного забрал бумаги – я очень испугалась и должна была их украсть, чтобы это часом во зло не обратилось, и вот я вам принесла, посмотрите.
Говоря это, она достала связку засаленных бумаг и положила их перед хозяйкой.
Докторова встала, немного смешанная, но не могла отказать.
Поэтому взяла бумаги, сначала равнодушно поглядывая на них, но через мгновение аж крикнула от радости.