Юзеф Крашевский – Белый князь (страница 22)

Действительно, над широкими открытыми воротами обширного дома, сквозь окна которого был виден горевший внутри огонь, висел позолоченный щит.

Тучный, румяный человек, одетый в светлую одежду, в чёрном берете на голове, стоял у ворот, как бы поджидая путников, хотя постоялый двор не был пуст. В воротах суетилось много народа, из окон вырывался шум голосов.

Когда наши путники приблизились, а Ласота, который лучше знал язык, вышел условиться с хозяином Урбаном, он нашёл у него любезную улыбку, низкий поклон и весьма многообещающий приём.

Урбан гарантировал, что нигде им лучше, безопасней, удобней и дешевле быть не может. При этом он нахваливал своё вино.

Все слезли с коней и, отдав их слугам, которые повели их в конюшню, сами за господином Урбаном вошли в большую гостинную комнату, потому что в то время иных, кроме как общих для всех, не было.

Там, на первый взгляд, было трудно найти место, так все столы были обложены гостями, но для достойных чужеземцев Урбан постарался опустошить один угол.

Все с любопытством их рассматривали.

В глубине избы, старым обычаем, на глазах гостей была кухня. Они могли быть свидетелями, как для них готовили еду и заранее насытиться её ароматом. Жара и духота, несмотря на открытые окна, царили сильные, а шум за столом был не меньше. Значительнейшая часть гостей уже вкушала отличный Шенове, которым хозяин по праву гордился, языки развязались и голоса усилились, а сдерживать их никто не думал, потому что в постоялом дворе каждый себе пан и всё разрешено.

За столами оказались замковые солдаты, владельцы виноградников и собственности из околицы, даже несколько священников.

Когда прибывшие снимали доспехи, растёгивали ремни и размещались на твёрдых лавках, никто из них в этом собрании не обратил внимания на человека маленького, пузатого, с большой головой, вылитый шар для боулинга, и немного лысого, с большими глазами и широким ртом, который с того времени как появились путники, чрезвычайно внимательно и с великим удивлением за ними наблюдал.

Он казался таким удивлённым и чуть ли не испуганным, глядя на них, что, невольно открыв большой рот, стоял как столб, не спуская уже с них глаз.

Мужчина был средних лет, тучный, одетый особенно, потому что имел чёрную и как бы монашескую одежду, подпоясанную кожаным поясом, а на ногах простые башмаки без чулок, надетые на босу ногу.

Когда наши путешественники уселись, этот человек медленно и невзначай, кружа, подошёл к ним как можно ближе и, направив ухо в их сторону, хоть делал вид занятого чем-то другим, начал внимательно прислушиваться.

Предпелк с Вышотой довольно громко разговаривали по-польски – какое-то слово долетело до любопытных ушей, и маленький человек вздрогнул, засмеялся, его толстые и мясистые руки невольно сложились как для молитвы, лицо обратилось к прибывшим. По его выражению можно было заключить, что какое-то чрезвычйное счастье сотрясало всё его существо. Улыбка, которая обнажила все его белые зубы, разлилась по щекам, лбу, превратила его толстое лицо в лучезарный образ восхищения. Кто бы его тогда увидел, подумал бы, что он имел небесное видение.

Постояв минуту, он вдруг бросился к стоявшему ближе Вышоте, схватил его руку и, ничего не говоря, начал её целовать. Из его глаз ручьём текли на неё слёзы.

Вышота смотрел на него, не понимая, что это значит и чего хотел этот человек, когда из его уст вырвалось:

– Боже милосердный! Наши! Наши!

Эти сказанные по-польски слова все услышали и повернулись к нему. Этот толстый человек начал двумя кулаками бить по груди, смеяться и кричать.

– А это я, Буслав, Буско! Я оттуда же, что и вы! Ах! Боже, я думал, что с ума сойду, когда эту речь услышал! Нет на свете такой музыки, как эта речь! Милостивые паны, раны Спасителя… говорите ещё, чтобы я слышал. Откуда вы? Откуда? Откуда?

– Мы? Мы? – ответил Предпелк, приближаясь. – Что мы… А ты, чёрт возьми, откуда тут взялся?

Смеясь, он пожал маленькими плечами, как если бы сожалел об этом странном вопросе.

– Но я Бусько! Бусько! А кто не зает о Буське! Боже милосердный!

Все поглядели друг на друга, но об этом Буське никто не знал и не слышал. Только Вышота начал догадываться и допустил, что он, с Белым, может, сюда забрёл. Только трудно было подозревать князя, чтобы такого невзрачного, почти карликового слугу мог полюбить, за собой тянуть и задержать.

Сказал тогда Вышота:

– Слушай и пойми… Ни один из нас о Буське не знает. Чёрт тебя знает, откуда ты тут взялся. Говори.

Бусько из весёлого стал вдруг дивно мрачным.

– Вы, ваша милость, говорите сейчас красивую вещь, – воскликнул он, – что о Буське никто уже на свете не знает, что о нём, а, пожалуй, уже и о его пане все забыли.

– Кто твой пан? – спросил Предпелк.

Возмущённый этим Бусько пожал плечами.

– Мой пан, – сказал он, – а, правда, он сам отказался от того, кем был, сегодня носит в монастыре имя Бенигна… но всё же вы слышали о Гневковском князе Владиславе?

Да, да, это был… да и есть мой господин. Я с ним даже за море плавал в Святую землю и везде, где он был, там был и я. Покинули его люди, он от всех отрёкся, а меня себе выпросил, чтобы позволили остаться с ним в монастыре и иногда ему послужить, хоть монахи слуг не имеют.

Тут он вздохнул.

– Буська раньше все знали, знали, что он князю сказки рассказывал и песни пел. Ну и теперь в монастыре, когда никто не слушает, в великой тайне я ему иногда старую песнь вполголоса затяну… Из-за него я задыхаюсь в этом проклятом монастыре, потому что тут, как в тюрьме, и не знаю, как князь в нём выдержать может. Он, что был князем и паном, а тут любой монах с ним запанибрата и хуже, хуже.

Придёт иногда аббат… и, я не понимаю, что он говорит, но по выражению лица вижу, что ругает. Князь должен стоять, слушать со сложенными на груди руками, ни мрру, ни мрру… ещё потом стоять на коленях и целовать старому ксендзу лапу.

Поглядывая постоянно друг на друга, наши послы договорились глазами, радуясь тому, что случай привёл им этого Буську, и Вышота сказал:

– Мы бы очень хотели поклониться князю.

– Да ну! Почему нет? – сказал охотно Буська. – Я и так должен сразу возвращаться в монастырь, потому что, если ворота закроют, то не пустят; спи, где хочешь, под стеной. Это напрасно! Скажу князю, что паны из Польши хотят с ним поздороваться, а завтра утром после службы… Аббат разрешит.

– Нужно ли его спрашивать о разрешении? – спросил Предпелк.

– А как же, – сказал Бусько, покачивая головой. – Они на князя совсем не обращают внимания, слушать тут каждый должен.

– И что же? Ваш князь рад жизни в монастыре? – подхватил Вышота.

Бусько сделал двусмысленную мину и минуту думал над ответом.

– Разве я знаю, – сказал он, – я с детства служу князю, а что в нём сидит, никогда не знаю, таким его Господь Бог создал; есть такие дни, что он уже совсем кажется монахом. Молится, аж стонет, бьёт себя в грудь, плачет, полный услужливости, как самый простой человек… а потом… что-то в нём перевернётся, и жалуется, прямо жаль на него смотреть. Иногда, когда песенку какую-нибудь начну петь, он топает ногой, руку поднимает: «Прочь от меня с этим язычеством!»

Через два дня кричит, закрывает двери и просит: «Пой, смилуйся!»

Слушает, закрыв глаза, и плачет. Иногда позволяют ему выходить с другим монахом в город, за стены, где старые деревья. Встречает скачущего рыцаря… тогда выпрямляется, из его глаз струится огонь… другой человек… вскочил бы на коня… а на следующий день дисциплиной себе тело кромсает, аж страх.

Бусько, может, рассказывал бы дольше, если бы какой-то колокол вдалеке глухо не зазвенел. Он бросился прощаться, быстро говоря:

– Я скажу о вас пану. Смилуйтесь, не уезжайте, не повидавшись с ним. Аббат позволит.

Он поклонился всем по очереди, ближайшему, Вышоте поцеловал руку, и как мяч покатился, продираясь через тол-пу и спеша вернуться в монастырь. Только после этого завязалась оживлённая беседа о князе и об этом Буське, которого Предпелк вспомнил из прошлых времён, что при князе исполнял обязанности шута, слуги, поверенного и приятеля, и что Белый, как говорили, иногда его бил, а временами осыпал милостями, – и обойтись без него не мог.

Этот любимец князя валялся теперь в монастыре среди челяди, чтобы не покидать своего пана, которому служил столько лет.

Предпелк очень себя поздравлял, что они его встретили, и предложил на первых порах князю о посольстве ничего не говорить, прийти как гости, расспросить его, и только тогда, когда окажется склонным ехать с ними, открыть ему, с чем прибыли.

Вышота не очень с этим соглашался, долго рассуждали, наконец сдали завтрашнее свидание на милость Божью.

– Будет видно, что делать, когда увидим его, – сказал Предпелк. – Мне сдаётся, что он легко догадается, что мы сюда не случайно забрели, потому что сюда ни одна дорога не ведёт там, где мы привыкли ездить.

В избе постепенно поредело. В одном её углу остались на ночлег купцы, следующие из Парижа в Авиньон; в другом наши паны послы велели постелить себе на полу. На кухне догорал огонь, а вскоре и охранники велели тушить свет и сохранять ночью бдительность.

II

Келья была достаточно обширная, с одним окном, выходящим в сад. По ней было видно, что на род и происхождение того, кто в ней заперся, имели некоторое соображение. Но устав, которого особенно послушники должны были придерживаться, не позволял монаху иметь больше одной комнаты и вещей более удобных, чем обычные монастырские.