Юз Алешковский – Чёрно-бурая лиса (страница 22)
— Проверь, Рыжиков!
Я проверил диктант и удивлённо свистнул: всего две ошибки, и то в последней фразе!
Я выбежал из-за парты, радостно потирая руки.
— Значит, и у меня есть воображение? — сказал Коля.
Я толкнул его:
— Больше, чем нужно! Ты притворялся. «Без записки… не пустят…» Садитесь, Грачиков! Теперь я учитель. Понятно?
Коля сел за парту, а я за стол. Потом, подражая Игорю Павловичу, я протёр воображаемые очки и, близоруко прищурясь, сказал:
— Гм… гм… Кого же я вызову первым? Рыжикова? Нет, Рыжиков знает историю назубок. Итак, Грачиков!
Коля нерешительно вышел к доске.
— Расскажите нам, Грачиков, про Ледовое побоище. Говорят, вы большой специалист по крестоносцам.
Коля покраснел и начал, запинаясь:
— Они… наши… подрались… с этими… а лёд тронулся. И потом… положило начало освобождению…
— Садитесь, Грачиков! Двойка.
— Но я же ещё не ответил, — возразил Коля.
Я ничего не хотел слышать.
— Садитесь! Двойка! Воображения нет у вас! Ай-ай!.. По такому интересному предмету… Но мне известно почему!
— Откуда тебе известно? — спросил Коля.
И тут я разошёлся:
— Садитесь! Не ты, а вы! Что? Съел? Ты сам мне рассказывал. Я знаю, в чём дело! Почему вас тётка в кино не пускала? А? Когда мы «Александра Невского» смотрели — раз. «Чапаева» — два. «Капитана «Старой черепахи» — три. «Глинку» — четыре. «Суворова» — пять. Мне всё известно! Ваша тётка говорит: «В кино можно гриппом заразиться!»
Коля умоляюще зашептал:
— Ой, не нужно… Меня же класс засмеёт!
Но я быстро и неумолимо продолжал:
— Ага! Не нужно! Эх вы, Грачиков! Пионер называется! Тётку испугались! Вот почему у вас воображения нет. Мы это дело распутаем на сборе отряда! Вот! То ли дело Рыжиков! Ну-ка расскажи нам про Чапаева, Рыжиков!
Я вытер рукавом вспотевший лоб, приподнял стул, положил его на край стола и сказал, закатив глаза от радости:
— Тогда Петька из пулемёта — тра-та-та!.. Тра-та-та-та!..
Я трататакал до тех пор, пока не убил из четырёхствольного стула всех врагов до единого.
— Вот, Грачиков, учитесь. С вашей тёткой я поговорю особо.
Коля сидел испуганный, притихший, и у меня почему-то защемило сердце. Я ему сказал:
— Ладно, Коля. Будем вместе ходить в кино. Я тебе дам «Вокруг света» за двадцать первый год. Идёт?
Вдруг дверь кто-то дёрнул:
— Откройте, Рыжиков!
Я бросился в угол, а Коля полез под парту.
— Игорь Павлович! — сказал он оттуда шёпотом.
— Рыжиков, откройте сейчас же дверь!
Я снял стул, косо висевший в дверной ручке, и уныло отошёл в сторону.
Игорь Павлович вошёл в класс и сразу сказал:
— И вам, Рыжиков, и вам, Грачиков, — вылезайте из-под парты! — объявляю выговор за приход в школу. Понятно?
Я сказал:
— Конечно, понятно. — Хотя я совсем не понял, почему за приход в школу наказывают так же, как за прогул.
Коля молча складывал тетрадки в портфель. Игорь Павлович вдруг быстро вышел из класса, потом снова возвратился. Лицо у него было красное. На лбу блестели капельки пота. Наверно, он очень был зол на нас и поэтому повысил голос:
— Оденьтесь! Закутайтесь! Сегодня я побываю дома и у вас, Рыжиков, и у вас, Грачиков!.. И — марш!
Мы с Колей быстро оделись, снова закрыли платками носы и щёки, вышли из класса и сразу же услышали, как захохотал Игорь Павлович.
Его хохот показался нам страшным, так гулко он раздавался в пустом классе.
Коля сказал:
— Воображает, как придёт к нам домой и что мне за всё это будет… Эх, попадёт!
Я догадался, что Игорь Павлович стоял за дверью и слышал все наши разговоры. Но лучше уж не представлять, как тебе попадёт…
Мы вышли на улицу и не успели дойти до угла, как у нас заиндевели ресницы.
Я сказал Коле:
— Ты вообрази, что мы идём по Антарктиде. А мороз — восемьдесят градусов! Представляешь?
Коля поёжился и радостно сказал:
— Ты подумай! Я это очень здорово представляю!
БЕЛАЯ МЫШЬ
Однажды днём, когда наши соседи пенсионеры Гопшинские ушли в кино, ко мне прибежал мой приятель Генка с двумя клюшками и шайбой.
— Давай потренируемся, — сказал он. — Такого коридора, как у вас, нигде больше нет. И линолеум точно лёд. А на дворе тает.
— Только поосторожней, — немного подумав, согласился я, потому что мне уже не раз попадало за игру в коридоре.
Сам я ни с кем из соседей нашей коммунальной квартиры не ссорился. Зато соседи ссорились из-за меня и подолгу не разговаривали друг с другом. При этом некоторые были за меня, а некоторые, в том числе и отец, против…
Генка скользил по линолеуму как на коньках, а я надел старое зимнее пальто отца, достал из чулана чьи-то огромные валенки и встал с клюшкой в «ворота» перед дверью Гопшинских.
— Тело твоё защищено, а лицо нет, — сказал Генка. — Вдруг я в нос тебе попаду или в глаз? Разговоров не оберёшься. Нужно маску какую-нибудь.
— Так она уже есть! — сказал я, побежал в комнату и достал из ящика с ёлочными игрушками старую маску льва.
— Вот и стой в воротах, как лев, — сказал Генка, крепко завязав тесёмки на моём затылке, и приготовился к броску.
Он от самой входной двери скользил по линолеуму, финтил клюшкой и делал броски не хуже Альметова. А я отбивал шайбу клюшкой и бросался под ноги Генке, как Коноваленко.
Потом мы носились как бешеные по коридору и боролись на полу. От стука клюшек я слегка оглох, и вышло так, что мы с Генкой одновременно ударили клюшками по ногам друг друга. Тут мы завопили в один голос от боли.
В этот момент щёлкнул замок, и в дверях показались Гопшинские.
Казимир Иванович и Марта Адамовна смотрели на нас, ничего не понимая и прикрыв ладонями рты.
Я заметил, что лампочка в коридоре горит тускло-тускло из-за поднятой нами пыли.