Юваль Харари – Нексус. Краткая история информационных сетей от каменного века до искусственного интеллекта (страница 77)
КОНСЕРВАТИВНОЕ САМОУБИЙСТВО
У нас уже есть частичный ответ на этот вопрос. Демократическая политика в 2010-х - начале 2020-х годов претерпела радикальную трансформацию, которая проявляется в том, что можно назвать саморазрушением консервативных партий. На протяжении многих поколений демократическая политика представляла собой диалог между консервативными партиями с одной стороны и прогрессивными партиями с другой. Глядя на сложную систему человеческого общества, прогрессисты восклицали: "Это такой беспорядок, но мы знаем, как его исправить. Давайте попробуем". Консерваторы возражали: "Это беспорядок, но он все еще функционирует. Оставьте все как есть. Если вы попытаетесь все исправить, то сделаете только хуже".
Прогрессисты склонны преуменьшать значение традиций и существующих институтов и считать, что они знают, как создать лучшие социальные структуры с нуля. Консерваторы, как правило, более осторожны. Их главная мысль, наиболее известная в трудах Эдмунда Берка, заключается в том, что социальная реальность гораздо сложнее, чем представляется поборникам прогресса, и что люди не очень хорошо разбираются в мире и предсказывают будущее. Поэтому лучше всего оставить все как есть, даже если это кажется несправедливым, а если какие-то изменения неизбежны, то они должны быть ограниченными и постепенными. Общество функционирует благодаря запутанной паутине правил, институтов и обычаев, которые накапливались путем проб и ошибок в течение долгого времени. Никто не понимает, как все это связано между собой. Древняя традиция может казаться нелепой и неуместной, но ее отмена может привести к непредвиденным проблемам. Напротив, революция может казаться назревшей и справедливой, но она может привести к гораздо большим преступлениям, чем все, что совершил старый режим. Посмотрите, что произошло, когда большевики попытались исправить многочисленные ошибки царской России и создать идеальное общество с нуля.
Поэтому быть консерватором - это скорее темп, чем политика. Консерваторы не являются приверженцами какой-либо конкретной религии или идеологии; они стремятся сохранить то, что уже есть и более или менее разумно работает. Консервативные поляки - католики, консервативные шведы - протестанты, консервативные индонезийцы - мусульмане, а консервативные тайцы - буддисты. В царской России быть консерватором означало поддерживать царя. В СССР 1980-х годов быть консерватором означало поддерживать коммунистические традиции и противостоять гласности, перестройке и демократизации. В США 1980-х годов быть консерватором означало поддерживать американские демократические традиции и выступать против коммунизма и тоталитаризма.
Однако в 2010-х и начале 2020-х годов консервативные партии во многих демократических странах были захвачены такими неконсервативными лидерами, как Дональд Трамп, и превратились в радикальные революционные партии. Вместо того чтобы делать все возможное для сохранения существующих институтов и традиций, новый бренд консервативных партий, таких как Республиканская партия США, относится к ним с большим подозрением. Например, они отвергают традиционное уважение к ученым, государственным служащим и другим представителям элиты и относятся к ним с презрением. Они также нападают на фундаментальные демократические институты и традиции, такие как выборы, отказываясь признавать поражение и милостиво передавать власть. Вместо бёркианской программы консервации, программа Трампа больше говорит о разрушении существующих институтов и революции в обществе. Основополагающим моментом бёркианского консерватизма стал штурм Бастилии, который Бёрк воспринимал с ужасом. 6 января 2021 года многие сторонники Трампа с энтузиазмом наблюдали за штурмом Капитолия США. Сторонники Трампа могут объяснить, что существующие институты настолько дисфункциональны, что просто нет альтернативы их разрушению и созданию совершенно новых структур с нуля. Но независимо от того, верна или неверна эта точка зрения, она является квинтэссенцией революционных, а не консервативных взглядов. Консервативное самоубийство застало прогрессистов врасплох и вынудило прогрессивные партии, такие как Демократическая партия США, стать на страже старого порядка и устоявшихся институтов.
Никто точно не знает, почему все это происходит. Одна из гипотез состоит в том, что ускоряющиеся темпы технологических изменений с сопутствующими им экономическими, социальными и культурными преобразованиями могли привести к тому, что программа умеренных консерваторов стала казаться нереалистичной. Если сохранение существующих традиций и институтов безнадежно, а революция кажется неизбежной, то единственное средство помешать левой революции - это нанести удар первыми и спровоцировать правую революцию. Такова была политическая логика в 1920-1930-е годы, когда консервативные силы поддержали радикальные фашистские революции в Италии, Германии, Испании и других странах, чтобы, как они думали, упредить левую революцию советского образца.
Но не было причин отчаиваться от демократического среднего пути в 1930-е годы, и нет причин отчаиваться от него в 2020-е годы. Консервативное самоубийство может быть результатом беспочвенной истерии. Как система, демократия уже прошла через несколько циклов быстрых изменений и до сих пор всегда находила способ заново изобретать и восстанавливать себя. Например, в начале 1930-х годов Германия была не единственной демократической страной, пострадавшей от финансового кризиса и Великой депрессии. В США безработица достигла 25 %, а средние доходы работников многих профессий упали более чем на 40 % в период с 1929 по 1933 год. Было ясно, что Соединенные Штаты не могут продолжать вести бизнес по-старому.
Однако никакой Гитлер не пришел к власти в Соединенных Штатах, и никакой Ленин тоже. Вместо этого в 1933 году Франклин Делано Рузвельт организовал "Новый курс" и превратил Соединенные Штаты в мировой "арсенал демократии". Американская демократия после эпохи Рузвельта значительно отличалась от той, что была до нее, - она обеспечивала гораздо более надежную систему социальной защиты граждан, но при этом избежала радикальной революции. В конечном итоге даже консервативные критики Рузвельта поддержали многие его программы и достижения и не стали демонтировать институты Нового курса, когда вернулись к власти в 1950-х годах. Экономический кризис начала 1930-х годов имел столь разные результаты в США и Германии, потому что политика никогда не является продуктом только экономических факторов. Веймарская республика рухнула не только из-за трех лет высокой безработицы. Не менее важно и то, что это была новая демократия, рожденная в условиях поражения и не имевшая прочных институтов и глубокой поддержки.
Когда и консерваторы, и прогрессисты не поддаются искушению радикальной революции и сохраняют верность демократическим традициям и институтам, демократические государства оказываются очень гибкими. Их механизмы самокоррекции позволяют им лучше преодолевать технологические и экономические волны, чем более жесткие режимы. Так, демократические государства, сумевшие пережить бурные 1960-е годы, такие как США, Япония и Италия, гораздо успешнее адаптировались к компьютерной революции 1970-1980-х годов, чем коммунистические режимы Восточной Европы или фашистские приверженцы Южной Европы и Южной Америки.
Самым важным человеческим навыком для выживания в XXI веке, вероятно, будет гибкость, а демократии более гибкие, чем тоталитарные режимы. В то время как компьютеры еще не достигли своего полного потенциала, то же самое можно сказать и о людях. В этом мы неоднократно убеждались на протяжении всей истории человечества. Например, одно из самых крупных и успешных преобразований на рынке труда в двадцатом веке произошло не в результате технологического изобретения, а благодаря раскрытию неиспользованного потенциала половины человеческого рода. Чтобы вывести женщин на рынок труда, не потребовалось ни генной инженерии, ни других технологических премудростей. Для этого нужно было избавиться от некоторых устаревших мифов и дать женщинам возможность реализовать тот потенциал, которым они всегда обладали.
В ближайшие десятилетия экономика, вероятно, переживет еще более серьезные потрясения, чем массовая безработица начала 1930-х годов или выход женщин на рынок труда. Поэтому гибкость демократий, их готовность подвергать сомнению старые мифологии и мощный механизм самокоррекции станут важнейшими активами. Демократии потратили поколения на то, чтобы культивировать эти активы. Было бы глупо отказываться от них именно тогда, когда они нам больше всего нужны.
UNFATHOMABLE
Однако для того, чтобы функционировать, демократические механизмы самокоррекции должны понимать то, что они должны исправлять. Для диктатуры быть непостижимой полезно, потому что это защищает режим от ответственности. Для демократии быть непостижимым смертельно опасно. Если граждане, законодатели, журналисты и судьи не могут понять, как работает бюрократическая система государства, они больше не могут контролировать ее и теряют к ней доверие.
Несмотря на все страхи и тревоги, которые иногда внушают бюрократы, до наступления компьютерной эры они никогда не могли стать абсолютно непостижимыми, потому что всегда оставались людьми. Правила, формы и протоколы создавались человеческим разумом. Чиновники могли быть жестокими и жадными, но жестокость и жадность были привычными человеческими эмоциями, которые люди могли предвидеть и манипулировать ими, например, подкупая чиновников. Даже в советском ГУЛАГе или нацистском концлагере бюрократия не была абсолютно чуждой. Ее так называемая бесчеловечность на самом деле отражала человеческие предубеждения и недостатки.