Юваль Харари – Нексус. Краткая история информационных сетей от каменного века до искусственного интеллекта (страница 19)
В список биологических драм, которые нажимают на наши эмоциональные кнопки, входит еще несколько классических, таких как "Кто будет альфа?". "Мы против них" и "Добро против зла". Эти драмы также занимают видное место в "Рамаяне", и все они хорошо известны волчьим стаям и группам шимпанзе, а также человеческим обществам. Вместе эти биологические драмы составляют основу почти всего человеческого искусства и мифологии. Но зависимость искусства от биологических драм затрудняет объяснение художниками механизмов бюрократии. Действие "Рамаяны" происходит в контексте крупных аграрных королевств, но она не проявляет особого интереса к тому, как в таких королевствах регистрируется собственность, собираются налоги, каталогизируются архивы или финансируются войны. Соперничество братьев и сестер и романтические треугольники - не лучший ориентир для динамики документов, в которых нет ни братьев, ни сестер, ни романтической жизни.
Такие сказочники, как Франц Кафка, сосредоточившийся на зачастую сюрреалистических способах, которыми бюрократия формирует человеческие жизни, стали первопроходцами в создании новых небиологических сюжетов. В "Испытании" Кафки банковский клерк К. арестован неизвестными чиновниками непонятного ведомства за неназванное преступление. Несмотря на все усилия, он так и не понимает, что с ним происходит, и не раскрывает целей ведомства, которое его преследует. Хотя иногда этот рассказ воспринимается как экзистенциальная или теологическая ссылка на положение человека во Вселенной и непостижимость Бога, на более обыденном уровне он подчеркивает потенциально кошмарный характер бюрократии, которую Кафка, будучи страховым юристом, знал слишком хорошо.
В бюрократических обществах жизнь обычных людей часто нарушается неизвестными чиновниками из непонятного ведомства по непонятным причинам. В то время как истории о героях, противостоящих монстрам, - от Рамаяны до Человека-паука - повторяют биологические драмы противостояния хищникам и романтическим соперникам, уникальный ужас кафкианских историй проистекает из непостижимости угрозы. Эволюция подготовила наш разум к восприятию смерти от тигра. Нам гораздо сложнее понять смерть от документа.
Некоторые изображения бюрократии носят сатирический характер. В культовом романе Джозефа Хеллера "Уловка-22" 1961 года показана центральная роль бюрократии на войне. Бывший рядовой первого класса Уинтергрин в почтовом отделении, который решает, какие письма пересылать, - фигура более влиятельная, чем любой генерал. Британские ситкомы 1980-х годов "Да, министр" и "Да, премьер-министр" показали, как государственные служащие используют запутанные правила, непонятные подкомитеты и кипы документов, чтобы манипулировать и контролировать своих политических боссов. Комедийная драма 2015 года "Большой куш" (The Big Short), основанная на книге Майкла Льюиса (Michael Lewis) 2010 года, исследует бюрократические корни финансового кризиса 2007-8 годов. Главные злодеи фильма - не люди, а залоговые долговые обязательства (CDO) - финансовые устройства, придуманные инвестиционными банкирами и не понятные никому в мире. Эти бюрократические Годзиллы дремали незамеченными в глубинах банковских портфелей, пока внезапно не появились в 2007 году, чтобы посеять хаос в жизни миллиардов людей, спровоцировав масштабный финансовый кризис.
Подобные произведения искусства добились определенного успеха в формировании представлений о том, как работает бюрократическая власть, но это нелегкая битва, поскольку еще с каменного века наше сознание было настроено на биологические драмы, а не на бюрократические. Большинство голливудских и болливудских блокбастеров - не о CDO. Скорее, даже в XXI веке большинство блокбастеров - это, по сути, истории каменного века о герое, который сражается с чудовищем, чтобы завоевать девушку. Точно так же, изображая динамику политической власти, такие сериалы, как "Игра престолов", "Корона" и "Наследство", фокусируются на семейных интригах династического двора, а не на бюрократических лабиринтах, которые поддерживают - а иногда и ограничивают - власть династии.
ДАВАЙТЕ УБЬЕМ ВСЕХ АДВОКАТОВ
Сложность изображения и понимания бюрократической реальности приводит к печальным результатам. С одной стороны, это заставляет людей чувствовать себя беспомощными перед лицом непонятных им вредных сил, подобно герою "Испытания" Кафки. С другой стороны, у людей создается впечатление, что бюрократия - это злой заговор, даже в тех случаях, когда на самом деле она является благотворной силой, обеспечивающей нам здравоохранение, безопасность и правосудие.
В XVI веке Людовико Ариосто описал аллегорическую фигуру Раздора как женщину, которая ходит в облаке "снопов повесток и предписаний, перекрестных допросов и доверенностей, огромных куч глосс, адвокатских заключений и прецедентов - все это усугубляло незащищенность обедневших людей. Спереди, сзади и по обе стороны ее теснили нотариусы, адвокаты и барристеры".
В описании восстания Джека Кейда (1450) в книге "Генрих VI, часть 2" Шекспир доводит до логического конца антипатию к бюрократии, которую испытывает простолюдин-бунтарь по имени Дик Мясник. У Дика есть план по установлению лучшего общественного порядка. "Первым делом, - советует Дик, - давайте убьем всех адвокатов". Лидер повстанцев Джек Кейд сопровождает предложение Дика мощной атакой на бюрократию и, в частности, на письменные документы: "Разве не прискорбно, что из шкуры невинного ягненка делают пергамент? Что пергамент, будучи исписанным, должен разлучить человека? Некоторые говорят, что пчела жалит, а я говорю, что это пчелиный воск; ибо я лишь однажды припечатался к вещи, и с тех пор я никогда не был самим собой". Как раз в это время повстанцы захватывают клерка и обвиняют его в том, что он умеет писать и читать. После короткого допроса, в ходе которого выясняется его "преступление", Кейд приказывает своим людям: "Повесить его с пером и чернильницей на шее".
За семьдесят лет до восстания Джека Кейда, во время еще более масштабного Крестьянского восстания 1381 года, повстанцы обрушили свой гнев не только на бюрократов из плоти и крови, но и на их документы, уничтожив множество архивов, сжигая судебные протоколы, хартии, административные и юридические записи. В одном случае они сожгли архивы Кембриджского университета. Пожилая женщина по имени Марджери Старр развеяла пепел по ветру с криками: "Прочь ученость клерков, прочь!". Томас Уолсингем, монах аббатства Сент-Олбанс, который был непосредственным свидетелем уничтожения архива аббатства, описывал, как мятежники "подожгли все судебные протоколы и мунименты, чтобы после того, как они избавятся от этих записей об их древней службе, их лорды не смогли бы предъявить им никаких прав в будущем".
Подобные нападения на архивы были характерны для многих других повстанческих движений на протяжении всей истории. Например, во время Великого еврейского восстания в 66 году н. э. одним из первых действий повстанцев после захвата Иерусалима был поджог центрального архива, чтобы уничтожить записи о долгах и тем самым заручиться поддержкой населения. Во время Французской революции 1789 года по аналогичным причинам были уничтожены многочисленные местные и региональные архивы. Многие повстанцы могли быть неграмотными, но они знали, что без документов бюрократическая машина не сможет функционировать.
Я с пониманием отношусь к подозрительности правительственных бюрократий и власти официальных документов, потому что они сыграли важную роль в моей собственной семье. Жизнь моего деда по материнской линии перевернула государственная перепись населения и невозможность найти важнейший документ. Мой дед Бруно Люттингер родился в 1913 году в Черновцах. Сегодня этот город находится в Украине, но в 1913 году он был частью империи Габсбургов. Отец Бруно пропал без вести во время Первой мировой войны, и его воспитывала мать, Хая-Перл. Когда война закончилась, Черновцы были присоединены к Румынии. В конце 1930-х годов, когда Румыния превратилась в фашистскую диктатуру, важным планом ее новой антисемитской политики стало проведение переписи евреев.
В 1936 году, согласно официальной статистике, в Румынии проживало 758 000 евреев, что составляло 4,2 процента населения. По той же официальной статистике, общее число беженцев из СССР, евреев и неевреев, составляло около 11 000 человек. В 1937 году к власти пришло новое фашистское правительство, которое возглавил премьер-министр Октавиан Гога. Гога был известным поэтом, а также политиком, но от патриотической поэзии он быстро перешел к фальшивой статистике и деспотичной бюрократии. Он и его коллеги игнорировали официальную статистику и утверждали, что в Румынию хлынули сотни тысяч еврейских беженцев. В нескольких интервью Гога утверждал, что полмиллиона евреев въехали в Румынию нелегально и что общее число евреев в стране составляет 1,5 миллиона. Правительственные органы, ультраправые статистики и популярные газеты регулярно называли еще более высокие цифры. Румынское посольство в Париже, например, утверждало, что в Румынии находится миллион еврейских беженцев. Румыны-христиане были охвачены массовой истерией по поводу того, что их скоро заменят или они станут меньшинством в стране, возглавляемой евреями.