Юваль Харари – 21 урок для XXI века (страница 54)
Этот вопрос Хаксли поднимает в кульминационной сцене книги: разговоре между Мустафой Мондом, Главноуправителем Западной Европы, и Джоном Дикарём, который всю жизнь прожил в резервации в Нью-Мексико и который один во всём Лондоне что-то знает о Шекспире и Боге.
Когда Джон Дикарь пытается призвать жителей Лондона к восстанию против системы, которая их контролирует, люди не откликаются на его призывы, а полиция арестовывает его и приводит к Мустафе Монду. Главноуправитель мило беседует с Джоном и заявляет, что если ему не нужно общество, то он должен удалиться в какое-нибудь уединённое место и жить отшельником. Джон ставит под сомнение взгляды, лежащие в основе миропорядка, и обвиняет Мировое Государство в том, что в погоне за счастьем оно лишило жизнь не только истины и красоты, но и всего благородного и героического:
— Милый мой юноша, — сказал Мустафа Монд. — Цивилизация абсолютно не нуждается в благородстве или героизме. Благородство, героизм — это симптомы политической неумелости. В правильно, как у нас, организованном обществе никому не доводится проявлять эти качества. Для их проявления нужна обстановка полнейшей нестабильности. Там, где войны, где конфликт между долгом и верностью, где противление соблазнам, где защита тех, кого любишь, или борьба за них — там, очевидно, есть некий смысл в благородстве и героизме. Но теперь нет войн. Мы неусыпнейше предотвращаем всякую чрезмерную любовь. Конфликтов долга не возникает; люди так сформованы, что попросту не могут иначе поступать, чем от них требуется. И то, что от них требуется, в общем и целом так приятно, стольким естественным импульсам даётся теперь простор, что, по сути, не приходится противиться соблазнам. А если всё же приключится в кои веки неприятность, так ведь у вас всегда есть сома, чтобы отдохнуть от реальности. И та же сома остудит ваш гнев, примирит с врагами, даст вам терпение и кротость. В прошлом, чтобы достичь этого, вам требовались огромные усилия, годы суровой нравственной выучки. Теперь же вы глотаете две-три таблетки — и готово дело. Ныне каждый может быть добродетелен. По меньшей мере половину вашей нравственности вы можете носить с собою во флакончике. Христианство без слёз — вот что такое сома.
— Но слёзы ведь необходимы. Вспомните, что сказал Отелло: «Если каждый шторм кончается такой небесной тишью, пусть сатанеют ветры, будя смерть». Старик индеец нам сказывал о Девушке из Мацаки. Парень, захотевший на ней жениться, должен был взять мотыгу и проработать утро в её огороде. Работа вроде бы лёгкая; но там летали мухи и комары; не простые, а волшебные. Женихи не могли снести их укусов и жал. Но один стерпел — и в награду получил ту девушку.
— Прелестно! — сказал Главноуправитель. — Но в цивилизованных странах девушек можно получать и не мотыжа огороды; и нет у нас жалящих комаров и мух. Мы всех их устранили столетия тому назад.
— Вот-вот, устранили, — кивнул насупленно Дикарь. — Это в вашем духе. Всё неприятное вы устраняете — вместо того чтобы научиться стойко его переносить. «Благородней ли терпеть судьбы свирепой стрелы и каменья или, схватив оружие, сразиться с безбрежным морем бедствий…» А вы и не терпите, и не сражаетесь. Вы просто устраняете стрелы и каменья. Слишком это лёгкий выход.
Он замолчал — вспомнил о матери. О том, как в комнате на тридцать восьмом этаже Линда дремотно плыла в море поющих огней и ароматных ласк — уплывала из времени и пространства, из тюрьмы своего прошлого, своих привычек, своего одрябшего, дряхлеющего тела. Да и её милый Томасик, бывший Директор Инкубатория и Воспитательного Центра, до сих пор ведь на сом-отдыхе — заглушил сомой унижение и боль и пребывает в мире, где не слышно ни тех ужасных слов, ни издевательского хохота, где нет перед ним мерзкого лица, липнущих к шее дряблых влажных рук. Директор отдыхает в прекрасном мире…
— Вам бы именно слезами сдобрить вашу жизнь, — продолжал Дикарь. — А то здесь слишком дёшево всё стоит.
(«Двенадцать с половиной миллионов долларов, — возразил Генри Фостер, услышав ранее от Дикаря этот упрёк. — Двенадцать с половиной миллиончиков, и ни долларом меньше. Вот сколько стоит новый наш Воспитательный Центр».)
— «Смертного и хрупкого себя подставить гибели, грозе, судьбине за лоскуток земли». Разве не заманчиво? — спросил Дикарь, подняв глаза на Мустафу. — Если даже оставить Бога в стороне — хотя, конечно, за Бога подставлять себя грозе был бы особый резон. Разве нет смысла и радости в жизненных грозах?
— Смысл есть, и немалый, — ответил Главноуправитель. — Время от времени необходимо стимулировать у людей работу надпочечников.
— Работу чего? — переспросил непонимающе Дикарь.
— Надпочечных желёз. В этом одно из условий крепкого здоровья и мужчин и женщин. Потому мы и ввели обязательный приём ЗБС.
— Зебеэс?
— Заменителя бурной страсти. Регулярно, раз в месяц. Насыщаем организм адреналином. Даём людям полный физиологический эквивалент страха и ярости — ярости Отелло, убивающего Дездемону, и страха убиваемой Дездемоны. Даём весь тонизирующий эффект этого убийства — без всяких сопутствующих неудобств.
— Но мне любы неудобства.
— А нам — нет, — сказал Главноуправитель. — Мы предпочитаем жизнь с удобствами.
— Не хочу я удобств. Я хочу Бога, поэзию, настоящую опасность, хочу свободу, и добро, и грех.
— Иначе говоря, вы требуете права быть несчастным, — сказал Мустафа.
— Пусть так, — с вызовом ответил Дикарь. — Да, я требую.
— Прибавьте уж к этому — право на старость, уродство, бессилие; право на сифилис и рак; право на недоедание; право на вшивость и тиф; право жить в вечном страхе перед завтрашним днём; право мучиться всевозможными лютыми болями.
Длинная пауза.
— Да, это всё мои права, и я их требую.
— Что ж, пожалуйста, осуществляйте эти ваши права, — сказал Мустафа Монд, пожимая плечами[193].
Джон Дикарь удаляется в безлюдную пустыню и становится отшельником. Годы жизни в индейской резервации, религия и чтение Шекспира подготовили его к тому, чтобы отвергнуть все блага современного мира. Но слухи о необычном парне возбуждают любопытство и быстро распространяются по миру. В пустыню стекаются толпы людей, чтобы посмотреть на отшельника, и вскоре он становится знаменитостью. Глубоко опечаленный непрошеным вниманием, Дикарь бежит из матрицы цивилизации — он не глотает красную таблетку, а просто вешается.
В отличие от создателей «Матрицы» и «Шоу Трумана» Хаксли сомневался в возможности бегства, потому что считал, что бежать некуда. Поскольку ваш мозг и ваша «личность» — часть матрицы, для освобождения от матрицы вы должны освободиться от себя. Эту возможность стоит рассмотреть подробнее. В двадцать первом веке отказ от узкого определения личности вполне может стать необходимым средством выживания.
Часть V
Гибкость мышления
19
Образование
Единственная константа — перемены
Человечество сталкивается с беспрецедентными революционными переменами, и все наши старые истории рассыпаются, а новая, которая должна прийти им на смену, ещё не появилась. Как подготовить самих себя и своих детей к миру столь масштабных потрясений и фундаментальных неопределённостей? Ребёнку, рождённому сегодня, в 2050 году будет чуть больше 30 лет. Если с миром ничего не случится, этот ребёнок доживёт до 2100 года и может остаться активным членом общества даже в двадцать втором веке. Чему учить ребёнка, чтобы обеспечить ему достойную жизнь в том мире, каким он будет в 2050 году или в двадцать втором веке? Какие навыки ему понадобятся, чтобы найти работу, понимать происходящее и ориентироваться в жизненном лабиринте?
К сожалению, никто не знает, как будет выглядеть мир в 2050 году, не говоря уже о 2100-м, и поэтому мы не можем ответить на эти вопросы. Конечно, люди никогда не умели точно предсказывать будущее. Но сегодня сделать это гораздо труднее, чем прежде: ведь когда технология позволит нам конструировать своё тело, мозг и сознание, мы уже ни в чём не будем уверены — в том числе в тех вещах, которые раньше казались вечными и неизменными.
Тысячу лет назад, в 1018 году, люди не могли точно предсказать будущее, однако были убеждены, что основные черты человеческого общества не изменятся. Если в 1018 году вы жили в Китае, то знали, что к 1050 году империя Сун, возможно, рухнет, с севера вторгнутся кочевники кидани, а миллионы людей погибнут от эпидемий. И всё же было очевидно, что даже в 1050 году большинство жителей будут крестьянами и ткачами, правители по-прежнему будут набирать армию и чиновничий аппарат из людей, женщины будут подчиняться мужчинам, продолжительность жизни по-прежнему будет около сорока лет, а человеческое тело останется точно таким же. Поэтому в бедных семьях родители учили детей сажать рис и ткать шёлк, а богачи учили мальчиков конфуцианской классической литературе, каллиграфии и боевым искусствам, а девочек — быть скромными и послушными домохозяйками. Никто не сомневался, что эти навыки будут востребованы в 1050 году.
Напротив, сегодня мы понятия не имеем, как в 2050 году будет выглядеть Китай или остальной мир. Мы не знаем, чем люди будут зарабатывать себе на жизнь, не знаем, как будут функционировать армии или бюрократия, не знаем, какими будут отношения между полами. Вероятно, люди будут жить гораздо дольше, чем в наши дни, а само человеческое тело может революционным образом измениться благодаря биоинженерии и интерфейсам «мозг — компьютер». Поэтому многое из того, чему дети учатся сегодня, в 2050 году станет ненужным.