Юрий Жуков – Сталин. Шаг вправо (страница 97)

«Зиновьев, — продолжал Сталин свои препирательства, — привёл далее цитату из моего письма к нему летом 1923 года… Я должен сказать, что это письмо безусловно правильно от начала до конца. Ссылаясь на это письмо, Зиновьев, видимо, хочет сказать, что я относился вообще скептически к германской революции 1923 года. Это, конечно, вздор».

Утверждая то, Сталин изрядно рисковал, ведь в любой момент Зиновьев мог бы предъявить это письмо, в котором значилось: «Если сейчас в Германии власть, так сказать, упадёт, а коммунисты её подхватят, они провалятся с треском. Это в „лучшем” случае. А в худшем — их разобьют вдребезги и отбросят назад»[427].

В чисто схоластическом духе, лишь настаивая на своём и не принимая во внимание серьёзную аргументацию противоположной стороны, генсек отвечал на все остальные обвинения, стремясь при этом непременно выявить ошибки Зиновьева. В вопросе о Китае в целом и об Уханьском правительстве в частности. О строительстве социализма в одной стране, когда «вся оппозиция… пытается изобразить дело так, что тезис о возможности победы социализма в ССОР является будто бы не теорией Ленина, а теорией Сталина».

Покончив с оправданием себя, Сталин выступил с обвинениями оппозиции. Объяснил, «почему её лидеры, будучи вчера ещё в числе лидеров партии, стали „вдруг" отщепенцами». Свёл всё к трём позициям. Они, мол, не признают: «ленинской идеи гегемонии пролетариата (в отношении к крестьянству) в деле завоевания и упрочения диктатуры пролетариата»; «возможности победы социализма в одной стране в период империализма»; требование ленинизма, «чтобы решения партии проводились беспрекословно всеми членами партии, коль скоро эти решения приняты и одобрены руководящими органами партии».

И потребовал от оппозиционеров, добиваясь чисто формального единомыслия, выполнения условий, выдвинутых Орджоникидзе, «без принятия которых мы не можем допустить дальнейшего пребывания Троцкого и Зиновьева в ЦК нашей партии»[428].

Ввязавшись по собственной инициативе в спор с Зиновьевым, Сталин напрочь забыл о необходимости доказать фактами нарушение Троцким и Зиновьевым партдисциплины. Забыл, как и лидеры оппозиции, о первопричине разногласий — о необходимости форсированной индустриализации и определении источников её финансирования.

Сталин вместе с Орджоникидзе задал тон дискуссии, и ни что уже не могло изменить настрой участников пленума. К примеру, весьма серьёзная речь Троцкого: «Здесь вчера товарищ Сталин говорил о том, что оппозиция ставит в основу… отрицание теории построения социализма в одной стране. Этот вопрос не снят, с моей точки зрения, и думается, не будет снят с порядка дня в течение ближайшего периода… Ссылка на те или другие решения, если бы эта ссылка была правильна, означала бы только, что эти решения нужно пересмотреть как явно ошибочные. На самом деле этот вопрос никогда не рассматривался как самостоятельный вопрос в полном объёме, никогда не выносилось сколько-нибудь исчерпывающих решений»[429]. А далее Троцкий повторил более чем убедительную аргументацию, изложенную Зиновьевым и доказывавшую: до 1925 года Сталин отрицал возможность построения социализма в одной стране в СССР.

Столь же твёрдо отстаивал взгляды оппозиции и Каменев, категорически отвергая три основных обвинения, выдвинутые Сталиным.

«В вопросе о крестьянстве, — начал их опровержение Каменев, — наша позиция состоит лишь в том, что мы требуем не сравнивать кулака с крестьянином. Видеть рост кулацких элементов, указывать на кулака как на элемент, враждебный социализму, а отнюдь не как растущий и врастающий в социализм. Это — чистый ленинизм… Второй вопрос — это вопрос о социализме в одной стране… Мы глубочайшим образом убеждены, что… Ленин это учение не создавал и никакого отношения к нему не имеет».

На третье место Каменев поставил проблему партии и фракций. «Мы, — настойчиво растолковывал он, — не хотим никакой федерации групп в партии. Пустяки это. Мы хотим единой партии. Но мы не хотим забывать и не имеем права забывать, что… на вопрос о гарантиях против фракционизма пленум 5 декабря 1923 года ответил: для предотвращения этого требуется, чтобы руководящие партийные органы не считали всякую критику проявлением фракционности».

Каменев не только упорно отвергал одно обвинение за другим, но и в свою очередь обосновал законность существования меньшинства. «Мы, оппозиция, — не стал он юлить, — действительно считаем, что линия партии, которая проводилась за последние два года после XIV съезда, — эта линия большинства неправильна. Имеем ли мы право как коммунисты, как члены партии, если мы считаем, что линия ЦК неправильна, сказать об этом своему ЦК, во-первых, и своей партии, во-вторых? Во всей истории партии этого права никто и никогда не отрицал»[430].

В ходе прений, растянувшихся на два дня, лидеров оппозиции поддержали лишь двое. Мурашов, так и не сказавший ни слова о приписываемом ему пресловутом «военном заговоре», да Раковский, обративший всю свою тонкую европейскую иронию против ЦКК. Все же остальные выступившие — Ем. Ярославский, член ИККИ З.Мануильский, секретарь Иваново-Вознесенского губкома Н.И. Колотилов, секретарь Сибирского крайкома С.И. Сырцов, вчерашняя оппозиционерка Н.К. Крупская, члены ПБ Бухарин, Молотов, Рыков, Томский, секретарь ПК Н.А.Угланов — все они яростно и безжалостно критиковали оппозиционеров, вернее, просто измывались над еретиками, отвергая их право иметь собственное мнение и открыто выражать его и ничем не подтверждая нарушение лидерами оппозиции партийной дисциплины. Ограничивались только повторением одного и того же — речью Зиновьева в Колонном зале да проводами Смилги. И делали это весьма грубо, недопустимо ни при каких обстоятельствах.

Показательно, что даже председательствовавший Рыков опустился до уровня низкопробных оскорблений. «На трибуну объединённого пленума, — позволил он себе заявить, — поднимались один оппозиционер за другим и плевали в лицо нашему докладчику, объединённому пленуму и всей партии… Я лично не ожидал, что пленум ЦК и ЦКК сможет выдержать те издевательства, которыми занимались оппозиционеры»[431].

Не удивительно, что после такой «полемики», утратившей какой-либо смысл, секретарь московского комитета В.А. Котов от имени семнадцати участников пленума (тринадцать из них были репрессированы в 1937-38 годах: сам Котов, В.М.Михайлов, М.Л.Рухимович, Е.Ф.Куликов, И. А. Зеленский, П.П.Постышев, К.В.Ухганов, И.Д. Кабаков, Н.Е. Антонов, Н.А.Угланов, Л.И.Криницкий, П.Я.Тальберг, А.Ф.Радченко) внёс проект резолюции следующего содержания.

«В связи с тем, что после 24 июня (день рассмотрения в ЦКК „дел“ Зиновьева и Троцкого. — Ю.Ж.) оппозиция не только не отказалась от своих ошибок, но эти ошибки и разногласия ещё более усугубила и усугубляет, и нарушила в последнее время самые элементарные правила устава партии и, главное, не отказалась до сих пор от поддержки ультралевых, исключённых из партии в Германии и из Коминтерна, и тем самым поддерживает раскол в Коммунистической партии Германии и в Коминтерне, не отказалась от фракционной борьбы внутри ВКП, что ведёт к созданию другой партии у нас, не отказалась говорить о термидоре нашей партии, и, несмотря на самые искренние товарищеские предупреждения и убеждения, товарищи из оппозиции продолжают относиться к ЦК наплевательски, поэтому Центральный комитет должен вынести решение о выводе из ЦК партии товарищей Троцкого и Зиновьева»[432].

Только после того, как за столь чудовищное из-за отсутствия каких-либо фактов предложение Котова проголосовало абсолютное большинство, «против» — 20, воздержались — 2. Лидеры оппозиции капитулировали. Зиновьев от имени своего, Троцкого, Каменева, Евдокимова, Смилги, Муралова, Пятакова, Раковского, Бакаева, Авдеева, Соловьёва и Петерсона обратился к пленуму.

«Ряд товарищей, — сразу оговорил он общую позицию, — делали заявления, будто мы отвергаем предложенный нам пленумом мир. Это неправда.

Уже до открытия пленума во всех газетах по сигналу из центра начался дождь статей с обвинениями оппозиции в пораженчестве, в условном оборончестве и так далее… В ряде городов начались исключение оппозиционеров и даже аресты. По первому пункту порядка дня — о международном положении — включили также пункт с таким же неслыханным обвинением против оппозиции. После всего этого товарищ Орджоникидзе выступил со своими тремя условиями, и члены Политбюро стали изображать, будто это — стремление к миру, уступки и так далее.

Несмотря на это, нам было ясно, что это — стремление запутать партию, что исключение из членов ЦК Зиновьева и Троцкого было заранее предрешено. Несмотря на это, мы не ответили отказом, мы ответили заявлением (смотри речь Зиновьева), в котором шли навстречу трём условиям, предъявленным товарищем Орджоникидзе, которые вполне могли лечь в основу действительного партийного мира.

После этого начались речи с неслыханными обвинениями. Переусердствовавший товарищ Рыков договорился до штрейкбрехерства, до «вывоза на тачке» и площадных ругательств.

Мы заявляем ещё раз: ни на площадные ругательства, ни на угрозу повести против нас новую клеветническую кампанию, ни на клеветнические клички „оборонцев” и „пораженцев” мы отвечать не будем и прежде всего это к нам не пристанет, а рабочие вам в этом не поверят. Это скомпрометирует лишь тех, кто к этому прибегает.