Юрий Жуков – Сталин. Шаг вправо (страница 27)

Дилемма только казалась простой. Выбор любого варианта решения непременно оказывался чреватым серьёзными оргвыводами.

Если поддержать проект резолюции Рыкова, то следовало ещё и осудить левых — Троцкого и Каменева, Пятакова и Зиновьева как открыто выступивших против линии партии. Попытавшихся сколотить «платформу», то есть идеологическое обоснование для вполне возможной очередной оппозиции. Но если же признать правоту тех, кто требовал коренной переработки проекта, то тогда пришлось бы оценить взгляды правых — Бухарина и Рыкова — как ревизующие фундаментальные положения марксизма, противостоящие работам Ленина. Таким образом, любое решение о том, какой именно экономический курс должны избрать партия и страна, превращалось в политическое, чреватое, скорее всего, серьёзным расколом.

Утро 9 апреля, когда пленум возобновил свою работу, принесло облегчение. Поднявшийся на трибуну последний участник дискуссии — Сталин избавил членов ЦК от необходимости мучительного, тяжёлого выбора. Генсек сразу же заявил о себе как стороннике правых, приняв тем самым решение за большинство — всегда конформистское, оппортунистическое, готовое бездумно идти за любым, кто возьмёт на себя смелость возглавить их и повести за собой.

Речь свою Сталин привычно начал с исторического экскурса — с рассказа о том, как за шесть дней перед тем готовилась та самая резолюция, что и была предложена пленуму от имени ПБ.

«Вот какое решение, — сообщил генсек, — было принято в субботу в Политбюро: а) принять в основе тезисы т. Рыкова о хозяйственном положении и хозяйственной политике, б) для окончательного редактирования тезисов создать комиссию в составе тт. Рыкова, Молотова, Сталина, Троцкого и Каменева. Срок работы комиссии — к понедельнику, 5 апреля сего года, вечером. В случае единогласия в комиссии считать тезисы утверждёнными от имени Политбюро (выделено мной. — Ю.Ж.)».

Тем самым Сталин сказал — но только для тех, кто умел слышать, — что тезисы Рыкова так и не были формально утверждены ПБ. И пояснил: «Мы получили от Троцкого и Каменева поправки, из которых поправки Троцкого были в полтора раза больше резолюции, а поправки Каменева по объёму равнялись резолюции». Другими словами, признал, что единогласия в комиссии не было и, следовательно, считать проект предложением, принятым ПБ, лучше не стоит.

Несмотря на столь важное, хотя и косвенное признание, Сталин всё же отважился рьяно защищать резолюцию Рыкова, однако весьма своеобразно. «Тут товарищ Троцкий, — продолжал генсек, — говорил, что я в своей речи в комиссии сказал, что девять десятых поправок Троцкого считаю правильными. Это верно. Я готов подтвердить это здесь». Но почему-то не стал уточнять — что же конкретно из предложений Троцкого вполне приемлемо. Ушёл от их содержания, перейдя к иному. «Почему мы их не приняли? — задался Сталин вопросом. — Потому что всё, что есть правильного в поправках Троцкого, было уже учтено в тезисах товарища Рыкова».

Могли ли участники пленума понять что-либо из таких объяснений? Вряд ли. Скорее всего, они должны были посчитать: и Рыков, и Троцкий, и Сталин заодно, а проект резолюции полностью отвечает их взглядам.

Перейдя же к поправкам Каменева, генсек заговорил иначе — подчёркнуто грубо. Недопустимо грубо: «Установка резолюции товарища Каменева такова, что она в нос бьёт, режет слух и не совмещается с духом резолюции товарища Рыкова как по своему пессимизму, так и по тому удару по крестьянству, который рекомендуется в резолюции товарища Каменева. Понятно, что мы не могли принять ни пессимизм, ни удар по крестьянству. И мы эти поправки, то есть резолюцию товарища Каменева, также вынуждены были отвергнуть».

Лишь после такой своеобразной психологической обработки аудитории Сталин перешёл к конкретным замечаниям. И вновь начал с Троцкого, предъявив ему четыре претензии.

1. «Насчёт урожая, который при тех условиях, о которых товарищ Троцкий говорил: может будто бы дезорганизовать нашу экономику.

Я лично не могу согласиться с этим положением. Мы до сих пор строили всё дело так, что индустриализация должна базироваться на постепенном подъёме благосостояния деревни. Постепенный подъём благосостояния деревни выражается, между прочим, в хорошем урожае.

А у товарища Троцкого выходит, что хороший урожай опасен, что хороший урожай может дезорганизовать экономику».

Здесь Сталин сознательно исказил высказанные Троцким замечания, в которых всего лишь напоминалось о происшедшем минувшей осенью. О высоком, весьма высоком урожае и о том, что зажиточные крестьяне, включая кулаков, обладатели 60 процентов товарного хлеба, просто отказались его продавать государству. И сорвали тем выполнение всех планов — и экспортных, и импортных. Сделали то, в чём всё время не хотели признаваться правые, ощущая за то свою прямую вику.

2. «С чем нельзя согласиться — это… установка в деле выработки планов, которую даёт Троцкий в своих поправках. Можно ли отставать от хода развития промышленности при постройке планов (индустриализации. — Ю.Ж.)? Нет, нельзя. Можно ли забегать вперёд, не считаясь со средствами? Нет, нельзя. Нужно идти в уровень, не отрываясь от индустрии и не отрывая индустрию от сельского хозяйства.

Товарищ Троцкий не говорит прямо, что нужно забегать вперёд, но он даёт такую установку, что у него замечается опаснейшее забегание вперёд. Получается отрыв от почвы, отрыв развития индустрии от сельского хозяйства».

Отвергая данное предложение Троцкого, Сталин ничего нового не говорил. Просто повторил старые аргументы Рыкова, призывавшего не торопиться с проведением индустриализации, не обгонять по темпам развития промышленности темпы роста сельского хозяйства.

3. «Товарищ Троцкий требует пересмотра вопроса о водке (восстановления сухого закона. — Ю.Ж.). Но это легче сказать, чем сделать. Водка нам даёт резерв миллионов триста рублей, абсолютно для нас необходимых. Нам сейчас дорог каждый десяток миллионов резерва. Наше положение не таково, чтобы мы могли пренебрегать такими резервами».

Вот тут Сталин был абсолютно прав. Восстановление монополии государства на производство 40-градусной водки в 1925 году действительно оказалось весьма своевременным. Такая мера не только укрепила червонец, пусть и временно, но и восстановила наполнение бюджета. Что же касается старого утверждения Троцкого, что тем самым начинается спаивание населения, то это было заблуждением. И без продажи водки люди десять лет — с августа 1914 года — гнали и потребляли самогон в огромном количестве, с чем бороться оказалось невозможным.

4. «Отрицательное отношение к доходам от внешней торговли… Добьёмся ли мы активного баланса в 100 миллионов, мы, конечно, не знаем. Это зависит от наших экспортно-импортных операций. Но то, что мы уже переходим от пассивного баланса к активному сальдо, — это факт, чего никто не может отрицать».

И здесь Сталин встал на защиту правых, не один год рассматривавших доходы от внешней торговли основным, если не единственным источником финансирования восстановления промышленности, индустриализации. Такие расчёты не предусматривали только одного — мирового экономического кризиса, который мог вообще прекратить советский экспорт (как это и произошло в 1929 году).

Вот эти четыре поправки, предложенные Троцким, Сталин отвёл. А что же предложил взамен? И отринул ли саму идею индустриализации? Оказалось, нет. Правда, для начала ему пришлось порассуждать о «кулацкой забастовке» осенью 1925 года, прямо не называя её.

«Какова должна быть наша резолюция, — обратился Сталин к участникам пленума, — на какие вопросы она должна ответить прежде всего? Она должна ответить на те затруднения, которые наметились у нас ещё до XIV съезда (Сталин, как и все, постоянно использует этот эвфемизм, чтобы не говорить прямо: кризис, порождённый кулацкой забастовкой в ходе хлебозаготовительной кампании осенью 1925 года. — Ю.Ж.). Вы помните, конечно, что на съезде стоял у нас хозяйственный вопрос. Вы помните, что мы сняли его с повестки дня, поручив Центральному комитету разработать вопрос и наметить директиву…

Выполнил ли ЦК это задание? Да, выполнил, ибо предлагаемая резолюция есть резолюция о путях выхода из затруднений. Стало быть, центром резолюции является не план на будущий год, а намеченные пути выхода из хозяйственных затруднений (выделено мной. — ЮЛ.)». Таким образом Сталин весьма ловко изменил сущность вопроса, обсуждавшегося на пленуме. Сузил до предела время решения задачи. А вслед за тем сменил и собственную позицию. «Достоинство резолюции, — пояснил он, — именно в том и состоит, что она исходит из характеристики двух периодов НЭПа… Она ясно видит разницу между первым периодом НЭПа, когда мы напирали на поднятие сельского хозяйства, и между вторым периодом НЭПа, когда перед нами встала задача сделать исходным пунктом развитие народного хозяйства, развитие индустрии (выделено мной. — Ю.Ж.)».

Неожиданно вернувшись в стан защитников подъёма промышленности, Сталин начал объяснять причину своих расхождений с Зиновьевым и Каменевым, горячими сторонниками индустриализации. И лишний раз доказал, что далеко не случайно его и его сторонников не первый год именуют центристами.