Юрий Жуков – Сталин. Шаг вправо (страница 15)
В пылу полемического задора Кац перепутал, кто же стоит во главе ИККИ: Сталин или почему-то оказавшийся близким бывшему коммунисту Зиновьев?
Тот же обличительный характер носили и выступления Рут Фишер. Только она резко критиковала не внутреннюю, а международную политику ВКП. Не допускала и мысли о начатых Москвой совместных действиях Профинтерна — Красного интернационала профсоюзов, дочерней организации ИККИ и независимой Международной федерации профсоюзов (Амстердамский интернационал), в основу чего положил образованный в сентябре 1925 года Англо-русский комитет, поставивший целью единство в борьбе с наступлением капитала, угрозой войны, консолидацию профдвижения. И теперь как о вполне возможном очередном «предательстве» Москвы Фишер говорила о намерении СССР вступить в «империалистическую» Лигу Наций[63]. (Это действительно произошло, но только при совершенно иных обстоятельствах и много позднее — 15 октября 1934 года.)
Такого рода обвинения создали атмосферу, в которой решение ПБ о немедленном переходе к индустриализации за счёт зажиточного крестьянства непременно было бы воспринято всеми левыми коммунистами как Европы, так и отечественными, полной и безоговорочной капитуляцией СССР, подконтрольного ему Коминтерна. Разумеется, подобная оценка являлась совершенно неприемлемой для Москвы.
…Верны или ошибочны такие предположения, но одно несомненно: в ПБ отлично сознавали кратковременный характер действия постановления от 25 февраля. Прямым и неоспоримым доказательством тому служит ещё одно решение, последовавшее всего два дня спустя, 27 февраля, утвердившее предложение Сталина о порядке заседания очередного пленума ЦК, ещё 18 февраля намеченного на 20 марта: 1) о хозяйственном положении и хозяйственной политике (в том числе и о сельхозналоге); 2) организация и порядок хлебозаготовок в предстоящем году; 3) доклад комиссии по транспорту[64].
Так почему уже после состоявшегося, да ещё и весьма широкого обсуждения партийное руководство пошло на повторное рассмотрение того же самого вопроса? Да потому, что заседание 25 февраля обнажило слишком серьёзную проблему — кардинальное расхождение при выборе дальнейшего экономического курса страны. Теперь следовало более осторожно подойти к выработке его, тщательнее взвесить все за и против, добиться поддержки нового, окончательного решения явным большинством членов ЦК.
Однако неясный поначалу исход пленума оказался предопределён политическим фактором. Точнее, развернувшейся борьбой на вершине власти за лидерство, пусть и не единоличное, между Зиновьевым, Каменевым — с одной стороны, и Бухариным, Рыковым — с другой.
Той борьбы, которую на XIV партсъезде не могли не заметить делегаты, которая принесла первые ощутимые результаты на пленуме, прошедшем 1 января. Именно на нём началось падение Каменева, вместе с Зиновьевым тщетно защищавшего весь конец 1925 года предложения Троцкого и Дзержинского — необходимость срочной индустриализации страны за счёт нажима на крестьянство.
В тот день Каменева перевели из членов ПБ в кандидаты в члены.
11 января его ещё и сняли с поста председателя СТО и заместителя главы правительства СССР. Назначили всего лишь наркомом внешней и внутренней торговли. Вынудили тем разбираться с катастрофическим положением в хлебозаготовках, вытягивать любой ценой экспортно-импортный план. Исправлять ошибки, допущенные наркомом внешней торговли Л.Б.Красиным и наркомом внутренней торговли А.Л.Шейнманом, которые почему-то не пострадали. Даже не услышали ни слова нарекания.
Спустя два месяца, 18 марта, начала клониться к закату карьера и Зиновьева, близкого товарища и даже соавтора Ленина, по решению ПБ освобождённого от очень значимого в общественной жизни Советского Союза должности — председателя исполкома Ленинградского городского и губернского Совета[65].
Разве всё это не явилось ярким выражением чисто политической борьбы? Ничего личного?
И всё же постепенное отстранение от власти старых вождей не помогло выходу из экономического кризиса. Деревня так и не получила больше ширпотреба, в котором остро нуждалась. Цены продолжали расти, червонец — падать… Бухарину и Рыкову оставалось лишь делать хорошую мину при плохой игре. Не самим, конечно. С помощью журнала «Большевик».
В его номере, датированным 15 марта, то есть вышедшем из печати сразу после постановления ПБ, принятого 25 февраля, в редакционной статье утверждалось весьма парадоксальное: «Мы не переживаем общего кризиса. Наше хозяйство находится в процессе подъёма, а не упадка… Кризисные явления вытекают и в значительной мере обуславливаются этими процессами роста».
А чтобы у читателя-коммуниста не оставить и тени сомнения в том, на что отныне следует ориентироваться, та же статья указывала: «Неправильно, недостаточно выставлять индустриализацию в качестве единственной меры преодоления теперешних временных затруднений». Однако взамен развития промышленности предлагала только то, что напрямую зависело от работы заводов и фабрик: «Нам нужно добиться смягчения товарного голода и снижения цен внутри страны».
Как, каким образом можно добиться того, читателю следовало догадаться самому.
Хотя и могло показаться, что победу одержал курс, предложенный Бухариным и Рыковым, — опора на сельское хозяйство, — окончательное решение о судьбе советской экономики предстояло принять предстоящему пленуму ЦК.
Глава третья
Острые разногласия в Политбюро
В конце зимы 1926 года у советского руководства забот хватало и помимо поиска выхода из кризиса. Первой и самой серьёзной, ибо была чревата вооружённым конфликтом, заявила о себе ситуация на Китайской восточной железной дороге (КВЖД).
КВЖД Россия построила в 1896–1903 годах. Соединила ею ещё недостроенную Транссибирскую магистраль самым коротким путём — 1481 км от станции Маньчжурия (ныне Забайкальск), что к юго-востоку от Читы, по территории Китая через города Хайлар, Цицикар и Харбин, до станции Пограничная (Гродеково) и далее до Владивостока.
После завершения Гражданской войны и воссоединения Дальневосточной республики с РСФСР 15 ноября 1922 года Москва в соответствии с советско-китайским договором, подписанным 31 мая 1924 года, отчасти восстановила свои права на КВЖД. По уставу дорога являлась совместным предприятием двух стран. Все перевозки, как грузовые, так и пассажирские, производила за плату, предоставляя 50-процентную скидку только китайским войскам.
Неожиданные осложнения начались 16 января 1926 года. Солдаты армии ориентировавшегося на Японию диктатора Маньчжурии маршала Чжан Цзолина потребовали для себя бесплатного проезда. Председатель правления КВЖД, находившегося в Харбине, А.Н. Иванов отказался дозволить столь вопиющее нарушение согласованных правил.
Тогда китайские солдаты стали самовольно формировать составы и направлять их по своему усмотрению. Иванову, нёсшему ответственность за соблюдение графика и безопасность движения, пришлось официально объявить о приостановке работы железной дороги.
К вечеру 21 января почти вся КВЖД оказалась во власти бесчинствующей военщины, не только командовавшей на станциях, но и арестовывающей не подчинявшихся им служащих дороги — советских граждан. Под стражу был взят и Иванов. Нота, переданная полпредом СССР в Пекине Л.М.Караханом в МВД Китая 19 января, и телеграмма Чжан Цзолину, направленная 20 января, с требованием прекратить произвол и восстановить порядок, не возымели действия.
У Москвы осталось два выхода из сложившейся ситуации. Либо поддаться давлению и отказаться от своего права собственности на дорогу, либо прибегнуть к силе. Она избрала второй вариант.
Новая нота, от 22 января, уже содержала не просьбу, а скрытый ультиматум. «Советское правительство, — указывалось ней, — просит китайское правительство разрешить собственными силами обеспечить осуществление договора и защитить обоюдные интересы Китая и СССР на КВЖД»[66]. Заявление было подкреплено демонстративными выводом частей 18-го и 19-го корпусов Красной армии к станциям Маньчжурия и Пограничная.
Объяснение такого решения дал К.Б.Радек, ректор московского Университета трудящихся Китая, а до того заведующий восточным отделом ИККИ. В статье, опубликованной «Правдой», он писал: «Отказ от КВЖД означал бы усиление Чжан Цзолина, увеличил бы средства этого реакционнейшего из китайских вельмож для эксплуатации не только Маньчжурии, но и для подготовки удара против китайского народа. Кроме того, КВЖД в руках Чжан Цзолина означала бы передвижение японских штыков из Мукдена (административный центр Маньчжурии) в Харбин, станции Маньчжурия и Пограничная. Это означало бы увеличение возможных конфликтов между СССР и японским империализмом»[67].
Ухудшавшуюся с каждым днём ситуацию осложняли ещё и слухи, пошедшие в Мукдене, Пекине и Токио, об очень скором и непременном провозглашении независимости Маньчжурии. Поэтому на заседании 28 января ПБ утвердило предложенный наркомом иностранных дел Г.В. Чичериным текст телеграммы Карахану:
«Мукденский вопрос есть теперь важнейший. Краковецкий (генеральный консул СССР в Мукдене. —