Юрий Жуков – 33 визы. Путешествия в разные страны (страница 41)
Храм утопает в водовороте кипучего, шумного рынка. У входа в него висит далекий от экзотики, вполне современный плакат, разъясняющий, что шпионам и диверсантам, прибывающим от Чан Кай-ши, разумнее всего явиться к властям с повинной, тогда их никто не тронет; наоборот, им предоставят работу. Но если они не придут вовремя в полицию, им может быть худо. Здесь же — стенные газеты торговцев, в которых мирно обсуждаются их текущие дела. Слева под навесом харчевня, где вы можете купить пампушки, рис, вареное мясо, молодые побеги бамбука, трепангов и любое другое лакомство по вашему выбору. Справа торговля курительными свечами — их обычно жгут перед изваянием бога, но можно использовать и для того, чтобы отгонять ночью дымом надоедливых москитов.
Отсюда во все стороны расходятся узкие улочки, в которых теснятся специализированные лавки и лавочки. Вот улочка аптекарей. Один из них вынес на тротуар стеклянный ящик с живыми, очень мелкими и весьма бойкими на вид ярко-зелеными лягушками и объясняет интересующимся покупателям их целебные качества; рядом торгуют корнем женьшень, тибетскими травами, препаратами из жженой кости. Соседнюю улочку заняли игрушечных дел мастера. Они сами лепят из глины, сушат на солнце и красят головки своих кукол, мастерят заводные игрушки. Третья улочка захлестнута полотнищами хлопчатобумажной материи, четвертая занята ларьками торговцев, продающих бронзовые, каменные и деревянные статуэтки.
Из этого старинного квартала мы проехали на набережную могучей реки Хуанпу — туда, где в ее желто-серые воды врезается клином иссиня-черный поток Сучжоу. У берегов этого грязного потока недвижно дремлют на приколе тысячи лодок, перекрытых соломенными циновками; это плавучие жилища «водяных людей», как зовут здесь тех, кто постоянно живет на воде. Мой друг «капитан Ван Си» рассказывал мне девятнадцать лет тому назад, как «водяные люди» спрятали на одной из лодок летчика, выпрыгнувшего с парашютом после того, как японские зенитчики подожгли его самолет. Летчик был ранен. «Водяные люди» связались с врачом и тот, рискуя жизнью, лечил вот здесь же, на лодке, своего необычного пациента. Потом, когда летчик выздоровел, «водяные люди», связавшиеся с партизанами, помогли ему бежать... В то далекое время этот рассказ воспринимался как своеобразная легенда, окутанная дымкой романтики; Шанхай, находившийся в руках японской армии, казался бесконечно далеким, и трудно было вообразить, что когда-нибудь я буду сам стоять на берегу иссиня-черной Сучжоу и глядеть своими глазами на плавучие жилища людей, проживших десятки лет на воде...
Вокруг нас кипел, шумел, грохотал огромный город. Мчались автомобили, гремели трамваи, густая толпа заполняла тротуары набережной. Пейзаж шанхайских набережных уже много раз был описан людьми, побывавшими здесь, и все же, когда поднимаешься на вершину одного из небоскребов и окидываешь взором уходящее во все стороны до самого горизонта каменными волнами хаотичное море разнокалиберных домов, фабрик, портовых сооружений, невольно захватывает дух.
Ну, а Чапэй, легендарный Чапэй, неукротимый рабочий район старого Шанхая, сыгравший такую большую роль в революционном движении, в антияпонской национальной войне, в борьбе за освобождение Китая?.. Мы едем туда по новой широкой улице, рассекающей путаницу старых кварталов с их узкими, извилистыми переулочками, похожими на щели.
В новом двухэтажном здании народного комитета Чапэя нас радушно встречает его председатель товарищ Чжоу Шао-жен — высокий худощавый человек в очках, в белой рубахе навыпуск, в синих брюках и легких сандалиях; точно так же одеты миллионы шанхайцев. Чжоу Шао-жен здесь старожил: до освобождения он работал в подполье — был членом нелегального райкома партии. История Чапэя для него — открытая книга, и он охотно рассказывает о том, что пережил этот район.
Да, Чапэй дважды превращался в поле боя — в 1932 году, когда японцы в первый раз осадили Шанхай, и в 1937 году, когда они вторично атаковали его. И всякий раз трудовой люд Чапэя вставал стеной на пути врага. Жители Чапэя всегда жили в ужасающей нищете. Жалкие лачуги, в которых они ютились, рушились, когда налетал тайфун, столь частый гость Шанхая. Не было чистой воды — приходилось черпать и потом процеживать зловонную черно-бурую жидкость из отравленной фабричными стоками реки Сучжоу. Во время больших океанских приливов и тропических ливней низменная часть района затапливалась, и в некоторых хижинах неделями стояла по колено грязная взбаламученная вода — было невозможно в них жить. И все же, несмотря на все лишения, рабочие, жившие в Чапэе, наотрез отказались открыть двери в Шанхай японским интервентам, хотя те и сулили им более легкую жизнь. Речь идет о судьбах родины, и перед лицом врага китайцы должны быть едины, говорили они.
В 1937 году Шанхай обороняла 19‑я армия гоминдановцев. В рядах этой армии было немало честных патриотов, и они храбро дрались против японских войск, отстаивая каждый квартал и каждый дом. Бои в Шанхае длились около трех месяцев. В Чапэе уцелел лишь один трехэтажный каменный дом, все остальные превратились в груды щебня и мусора. Чжоу Шао-жен показал нам на берегу Сучжоу огромное закопченное здание — какой-то склад, с виду ничем не примечательный, но тем не менее вошедший в историю города. Чем же он стал знаменит?
— Это был последний оплот защитников Чапэя, — сказал нам товарищ Чжоу Шао-жен. — Гоминдановские войска уже получили приказ покинуть город. Но один батальон 88‑й дивизии отказался выполнить этот приказ. Он остался в этом здании. С ним остался командир полка Се Динь-юань, — его именем сейчас названа улица, где мы находимся. К солдатам присоединились рабочие и студенты. И они продолжали борьбу. Жители города слышали выстрелы и с гордостью говорили: «Динь-юань со своими орлами еще держится!» Горожане подвозили через Сучжоу на лодках продовольствие и питьевую воду защитникам этого дома. Отряд Динь-юаня продержался до тридцатого октября. Он здорово насолил японцам...
Сейчас в Чапэе живет свыше полумиллиона человек. По плотности населения он находится на первом месте в Шанхае. Половина жителей — рабочие, остальные — кустари и водители велокебов, которых в Шанхае еще немало: велосипедисты, перевозящие в прицепной коляске пассажиров и груз, играют пока что определенную роль в городском транспорте.
Товарищ Чжоу Шао-жен с гордостью перечислял цифры, показывающие, как изменилась жизнь в этом районе после освобождения: в старом Чапэе были тысяча сто девяносто три улицы «сельского типа», — теперь уже шестьдесят процентов этих улиц замощены, одновременно вдоль них проложена канализация; тридцать улиц расширены; отремонтировано более девяти тысяч домов; в районе работает сто тридцать пять школ, в них учится около семидесяти тысяч детей. В этом году впервые в школы были приняты все дети, достигшие школьного возраста, — ранее много детей оставалось за бортом школы, так как не хватало ни учителей, ни учебников, ни школьных зданий.
Нас приглашают зайти в один из домов Чапэя. У подъезда нас встречает гурьба черноголовых глазастых ребятишек. Их здесь превеликое множество, и просто диву даешься, где они все могут здесь разместиться. Шум, гам, множество загорелых ручонок тянутся для рукопожатия — слово «сулянь», что значит «советский человек», уже облетело весь район. Так с гурьбой галдящих ребятишек мы и вваливаемся в квартирку почтенной мамаши Чжоу, воспитавшей шестерых хороших сыновей. В поселке ее называют «Славная Мать». Старший сын Чжоу работает в Ханьчжоу, второй сын строит завод тяжелого машиностроения в Тайюани, третий служит в армии, четвертый работает здесь, в Шанхае, — делает радиоприемники; пятый сын учится в городе Сучжоу на первом курсе авиационного института, шестой варит сталь на одном из шанхайских заводов. Вот каких орлов воспитала эта женщина!
Я записываю в блокнот ее краткий, скупой рассказ о жизни: до освобождения — нищета, голод, мучения, безысходность — семья жила в деревне на крохотном клочке земли. Потом, когда пришла Народная армия, забрезжил проблеск надежды; крестьянам начали давать землю помещиков; появилась возможность найти работу в городе. Сыновья стали учиться, больше зарабатывать... Я оглядываюсь по сторонам: новая, ладно сделанная мебель, настольные часы, на столике под стеклом портрет Улановой и здесь же фотографии сцен из классической китайской оперы. Славная мать улыбается: «Это сын собирает. Он интересуется театром и балетом...» На стене в рамочках какие-то дипломы, написанные красивыми иероглифами. Что это? «Это прислал третий сын из армии... Грамоты о его военных подвигах. Он совершил два подвига третьей степени...»
Этот огромный интерес к культуре, и прежде всего советской, социалистической, я наблюдал в Китае повсюду. В Пекине возник драматический театр, работающий по системе Станиславского. В Циндао и Тяньцзине я видел в книжных магазинах многих юношей и девушек, покупавших переведенные на китайский язык произведения Горького, Маяковского, современных советских писателей. Наконец, здесь, в Шанхае, я увидел много интересного во Дворце культуры, куда мы направились, тепло распрощавшись с матушкой Чжоу.