Юрий Жуков – 33 визы. Путешествия в разные страны (страница 29)
Но прежде всего несколько слов о той обстановке, в которой проходило это памятное совещание.
Я хорошо запомнил Берлин тех дней — стояла небывалая стужа, ледяные ветры гуляли среди еще неразобранных руин, вздымая тучи снега. Изрешеченные бомбами и снарядами скелеты зданий высились вдоль улиц, как немое, но красноречивое напоминание о том, что пережила еще совсем недавно Европа по вине Гитлера и его единомышленников, и как предупреждение тем деятелям Запада, которые осмеливались в эти дни рассуждать о возможности и желательности нового крестового похода против СССР...
Впервые мне довелось побывать в Берлине осенью 1945 года, когда мы, шестьдесят советских молодых людей, летели в Лондон на Всемирный конгресс демократической молодежи. Штатские пиджаки и шляпы были внове и вчуже многим из нас, привыкшим за эти годы к военной одежде. Самолеты тогда были тихоходные, и в Берлине мы остановились на ночевку.
Город был еще совсем мертв. Лишь по одной улице ходил трамвай, и группы понурых берлинцев недвижно стояли у остановок.
Некоторые пользовались велосипедами, ехали на них по двое, по трое. К велосипедам были привязаны ручные тележки. Хромой немец толкал перед собой белоснежную детскую коляску, прикрытую зонтом: в коляске был драгоценный груз — грязный, немытый картофель. Прошли две мрачные монашки в белых накрахмаленных чепцах.
На город уже спускались томительные и нудные октябрьские сумерки, когда мы въехали в Потсдам. Здесь все как-то сразу изменилось, и мы невольно с облегчением вздохнули, словно вырвались на свет божий из гнетущего мертвого царства: Потсдам пострадал значительно меньше, чем центр Берлина, к тому же его богатые парки как бы маскировали руины, отвлекая внимание от них. Увядающие клены, густая сочная зелень все еще не поддающихся осени дубов, белый мрамор бесчисленных памятников и статуй, поздние цветы на клумбах, засыпанные пестрой листвой чаши небьющих фонтанов — было во всем этом что-то глубоко лирическое, далекое от суровой реальности последствий войны. Изящный, похожий на большую розовую игрушку дворец Фридриха — Сан-Суси, — словно случайно, по ошибке очутившееся здесь, в казарменном прусском мире, прихотливое детище французского барокко, — уцелел от разрушения. Молчаливые немецкие служители провели нас по гулким пустым залам. Почти все ценности дворца гитлеровцы вывезли куда-то на запад, но кое-что все же сохранилось; дворец пережил страшное гитлеровское лихолетье.
И все же не эти чудесные парки и даже не этот дворец произвели на нас самое глубокое впечатление. Ведь с июля 1945 года самое слово «Потсдам» приобрело новое звучание, новый смысл: Потсдам вчерашний — резиденция германских императоров, символ пруссачества, реакции; Потсдам теперешний — надежда на послевоенное сотрудничество победителей. Ведь именно здесь, в Потсдаме, руководители трех союзных держав выработали три месяца назад решения, призванные обеспечить мир во всем мире.
По усыпанной гравием дорожке мы подошли к очень обыденному внешне дому из серого дикого камня под красной черепичной крышей. Тут, в небольшом дворце бывшего немецкого кронпринца, носящем имя «Сесилиан-гоф», работала Потсдамская конференция. Всю обстановку бережно сохранили в том самом виде, в каком она осталась в июле 1945 года, когда участники конференции разъехались по своим странам. Вот здесь, в отделанном темным мореным дубом зале с высокими решетчатыми окнами, за круглым столом, покрытым темно-красным сукном, шли заседания.
В этом доме было выработано решение об учреждении Совета министров иностранных дел, причем было указано, что его основной задачей является проведение «необходимой подготовительной работы по мирному урегулированию». Здесь было постановлено искоренить нацизм и принять все меры, чтобы германский милитаризм никогда больше не возродился. Здесь были определены западные границы Польши. Здесь были разрешены и многие другие важнейшие вопросы, имеющие первостепенное значение для мирного урегулирования в Европе и во всем мире.
Миллионы людей во всем мире, читая и перечитывая эти решения, с надеждой ждали претворения их в жизнь. Но впереди еще была долгая борьба за выполнение потсдамских соглашений. И первым сигналом о том, какой упорной и сложной будет эта борьба, явилось опубликованное за несколько дней до нашего вылета из Москвы лаконичное сообщение из Лондона: «Совет министров иностранных дел сегодня приостановил заседания, не приняв никаких решений...»
В последующие годы — 1946—1947‑й — мне довелось по долгу службы участвовать в освещении работы этого совета, и я имел возможность весьма близко наблюдать, как постепенно, шаг за шагом, представители западных держав, отрекаясь от обязательств, принятых в Потсдаме, вели дело к расколу Германии, как они формировали на западе «свое» немецкое государство, где тон задавал Аденауэр, нашедший общий язык с правящими кругами США, как создавался Атлантический блок, как готовилось перевооружение Федеративной Республики Германии.
Иначе складывались дела на востоке. Германская Демократическая Республика, возникшая после того, как западные державы сколотили ФРГ, твердо вступила на социалистический путь развития. На этом пути ей еще предстояло преодолеть огромные трудности роста, теперь, в феврале 1954 года и мы явно отдавали себе в этом отчет, проходя по многим улицам столицы ГДР, где не оставалось буквально ни одного целого дома. Порой казалось, что восстановление Берлина — это вообще немыслимая вещь, проще заново построить в чистом поле новый город...
Да, Берлин все еще представлял собой гигантскую пустыню, усыпанную грудами разбитых и перемолотых камней и кирпичей. Но достаточно было приглядеться повнимательнее, чтобы увидеть: столица ГДР прорастает из руин, словно трава на пожарище — то там, то сям появляется новый дом, оживает один-другой этаж. Иногда заприметишь в полуразрушенном доме одно застекленное окно, вставленное где-нибудь на втором или третьем этаже; из окна торчит труба железной печки, валит дым — по-видимому, в доме чудом уцелела лестница, и где-то там, наверху, счастливый жилец нашел четыре стены и потолок. Но наряду с этим уже были заметны усилия по организованному восстановлению: на месте разрушенной Франкфуртер-аллеи вырос новый проспект — две шеренги совершенно новых многоэтажных домов, весьма близко напоминавших то ли наше Можайское шоссе, то ли Большую Калужскую улицу.
В Западном Берлине, все еще оккупированном американскими, английскими и французскими войсками, все было иначе: там все внимание пока что уделялось только реставрации первых этажей. На торговой магистрали Курфюрстендамм сверкали витрины, переливались огни неона по вечерам, а над всем этим зияли провалы разбитых верхних этажей. Не чувствовалось никакой организованной планировки, никакой системы. Забота проявлялась только об одном: о рекламе, о том, чтобы показная роскошь витрин била в глаза.
Два города, две денежные системы, два трамвая, из которых каждый кружит в своем кольце. И дома прессы, предоставленные в распоряжение журналистов, также были различны. В Западном Берлине — десятиэтажный «небоскреб», уродливое в архитектурном отношении здание: этажи разбиты на крохотные клетушки, в которых лихорадочно стучала на пишущих машинках и на телетайпах тысяча корреспондентов западных газет. В коридорах бодрствовали с утра до вечера гонцы телеграфных агентств. Они ждали, пока на лестнице появится пресс-атташе какой-нибудь западной делегации с готовым текстом речи Даллеса, Идена или Бидо. Едва его заметят, сразу же из всех комнат, со всех этажей мчатся, валятся, катятся кубарем сотни репортеров, начинается свалка, потасовка. Тексты рвут друг у друга из рук, трещат рукава, летят на пол пуговицы. «Оперативность» западных агентств предстает перед нами во всем своем блеске.
Парижский корреспондент Интернейшнл Ньюс Сервис откровенно жаловался мне, что для «изучения» полученного документа в его распоряжении имеется обычно не больше минуты: время, пока его соединят по телефону с агентством. Он начинает диктовать, не прочитав до конца того, что диктует. «Я приноровился, — говорил он мне с горькой улыбкой, — всегда надо начинать с последней страницы — там самое главное, — а потом уже диктовать начало...»
Иная картина представала перед нами в Доме прессы столицы ГДР. Это было новое здание, построенное правительством Германской Демократической Республики, как раз напротив того жуткого места, которое напоминало пейзаж Луны: здесь находилась имперская канцелярия Гитлера, от которой остался лишь вывороченный взрывом и поставленный набекрень гигантский куб бомбоубежища, в котором отравился Гитлер.
В этом новом, прекрасно оборудованном пресс-центре ГДР были созданы все условия для нормальной, спокойной работы журналистов. Репортеры западной прессы здесь появлялись лишь в часы пресс-конференций советской делегации, в остальное время они предпочитали охотиться за слухами и сплетнями в Западном Берлине. Зато двести журналистов демократической прессы, в том числе двадцать советских корреспондентов, предпочитали работать в этом спокойном, тихом здании, где в наше распоряжение были предоставлены хорошие рабочие кабинеты с удобными письменными столами, пишущими машинками, всеми необходимыми средствами связи. Журналисты демократической прессы работали вдумчиво, старались поглубже проанализировать события, свидетелями которых нам довелось быть, как можно шире и достовернее информировать читателя о том, что происходит за круглым столом Берлинского совещания.