Юрий Юрьев – Экстрасенс. За всё надо платить (страница 11)

* * *

Я человек по натуре не жадный. Если знаю, что кто-то действительно в чём-то нуждается, то всегда чем смогу – помогу. Миллионером я никогда не был и всех страждущих облагодетельствовать, естественно, не могу, но людям из ближайшего окружения стараюсь, по возможности, всегда оказать посильную помощь. А вот воровство в любом виде ненавижу с самого детства. В школе, после того как записался на бокс, немного набрался силёнок и подкачал мускулатуру, приходилось не раз «учить» одного несознательного одноклассника, который, казалось, не мог и дня прожить, чтобы какую-нибудь мелочь у своих же товарищей не потянуть. В школе, особенно в старших классах, я был чуть ли не главным борцом за справедливость. Такой себе Бэтмен местного разлива. На это меня подталкивали как врождённая честность, так и приобретённые мной знания, приходящие свыше.

В общем, такая вот черта характера у меня имелась. Во время моей учёбы в горном техникуме я не раз сталкивался с явлениями несправедливости: и со стороны старшекурсников, и со стороны учителей, но, вот, про кражи мне слышать не приходилось. Может, их действительно не было, а может просто эта информация как-то обходила меня стороной. Тем неприятнее мне было столкнуться с воровством на шахтах, где я работал. Мне всегда казалось, да и отец частенько рассказывал, что шахтёрский коллектив – это что-то крепкое, как монолит, и там друг за друга горой. По сути, так оно и было, в шахте иначе просто не выживешь, но и в этих вот монолитах иногда встречалась трещинка в виде какого-нибудь подленького воришки.

На первой шахте, где я работал сразу после армии, у меня уже в первые дни кто-то спёр новенькие рабочие сапоги. Вместо прочных и надёжных литых сапожек, выйдя в смену после выходного дня, я обнаружил поношенную «скумбрию» – так здесь называли сапоги с характерной ребристостью. На мои жалобы бригадир только хмыкнул, негромко выматерился, но ничего не решил. Делать нечего, пришлось одевать то, что есть, благо, что обувь была хотя бы не дырявая. Гораздо большие неприятности произошли со мной позже, когда, поддавшись искушению, а может в силу каких-то ещё обстоятельств, я перешёл на другую шахту. С первых дней начала моей трудовой деятельности на новом месте я, время от времени, начал слышать от мужиков из нашей бригады о том, что: то у одного, то у другого что-то пропало. Всегда пропадала какая-то мелочь, на первый взгляд, вроде бы, ерунда, но главное, что пропажи начались именно с того времени, как я появился в этом дружном коллективе. Кто-то, с явно криминальными мыслишками в голове, видимо, ждал подходящего момента, чтобы начать реализовывать свои тёмные желания. Появление нового, незнакомого никому человека оказалось очень кстати.

Так тянулось несколько месяцев: то у кого-то мелочь из кармана пропадёт, то какая-нибудь вещица. На меня уже как-то косо поглядывать начали, а мне и сказать-то нечего в своё оправдание. Напрямую меня, вроде бы, никто и не обвинял, но мысли-то я читать умею – пришлось, скрипя душой, заглянуть пару раз в головы своих товарищей по работе. Так вот, мысли эти были для меня весьма нелестными. Шахтёры, как уже было сказано, народ дружный, и если такое напряжение возникло, то стоило только небольшой искре, маленькому прецеденту возникнуть, и крепкой мужской разборки мне не миновать. Масло в огонь подливало ещё то, что, в сравнении с другими членами нашего коллектива, я чувствовал себя белой вороной: не курил, не пил, а если и участвовал в праздновании какого-либо торжества, то сидел особняком, так как пьяные разговоры мне были не по душе. Вырос я в семье, в общем-то, не трезвенников и видал, в каком состоянии приходил отец после так называемого шахтёрского бутылька. Сейчас, уже во многом разобравшись, мне всё же трудно было понять: зачем, убивая свой организм под землёй и вдыхая килограммы пыли в лёгкие, зарабатывая всевозможные специфические болячки, которые не поддавались лечению, шахтёры после работы шли и добивали своё здоровье ядами, содержащимися во всех алкогольных напитках. Анализируя всё это со стороны, я понимал, что в глазах бригады, я выгляжу наилучшим кандидатом на «должность» карманника-тихушника. Мне даже кличку за глаза дали – Сектант.

Конечно, я пытался своим особым видением найти вора. О моём даре на новом месте никто не знал. На старой работе самые внимательные и прозорливые уже начали догадываться, что есть во мне что-то необычное, но и там, чтобы наверняка, не знал никто. Я всячески скрывал свои способности и уже с детства каким-то особым чутьём понимал: не нужно их афишировать, добром это не кончится. Эти догадки, наверное, всё же в первую очередь послужили причиной смены шахты. Объявившийся воришка тоже, может быть, что-то чувствовал, но, скорее всего, просто так получалось, что на глаза мне ни разу не попадался. Мне для того, чтобы понять кто вор, и нужна-то была малость – просто взглянуть в его глаза. Но вот и с этим была проблема. Все члены бригады при встрече, словно сговорившись, старались спрятать от меня свой взгляд. Даже Николаич, наш звеньевой, и тот, давая задание, смотрел куда-то мимо меня, будто разговаривал не со мной, а с тем, кто за мной стоял. Всё разрешилось вскоре само собой, но при таких обстоятельствах, что я бы всё отдал для того, чтоб эти обстоятельства тогда хмурой ноябрьской ночью как-нибудь не сложились. Лучше бы меня избили ни за что, чем случилось то, что произошло той ночью.

Переодевшись в рабочую одежду и получив всё необходимое, наша ночная смена спускалась в клети на свой уровень, который располагался на глубине более километра. Время было позднее, поэтому ехали почти всё время молча. Мужики с хмурыми лицами лишь иногда перебрасывались парой-тройкой фраз да поглядывали по сторонам, переминаясь с ноги на ногу. Уже во время спуска я почувствовал какую-то тревогу. Из-за чего она вдруг возникла, понять я не мог. Но, так как с каждой минутой эта тревога нарастала, то я позволил себе то, чего всё последнее время старался тщательно избегать – «влезть» в голову Михалыча, нашего бригадира, и «послушать», о чём он сейчас думает. Горький опыт моей неудавшейся любви заставил меня тщательно пересмотреть взгляды на мою необычную способность читать мысли. Теперь я прибегал к этому только в крайних случаях. «Сейчас, – подумал я, зафиксировав взгляд на каске Михалыча, – пожалуй, самое время воспользоваться своим даром».

– Виталий Савельевич, – «услышал» я голос бригадира, обращавшегося к начальнику смены, – вчера уже зашкаливало за один и три. Это он говорил про уровень концентрации метана на нашем участке. При концентрации больше единицы, по правилам техники безопасности, уже необходимо было прекращать работу и поднимать бригаду нагора.

– Да мне насрать, – это уже так эмоционально кричит в ответ начальник смены. Потом немного спокойнее. – Михалыч, ты как будто первый раз замужем, в самом-то деле. Как будто такого никогда не было. Да в обеих тринадцатых лавах такое показание уже, считай, норма. Вы, между прочим, за это бабки получаете и бабки приличные. Ты же знаешь, что Большой Босс (так на шахте за глаза называли её директора, то ли из-за его высокого положения, то ли из-за его реально немалых габаритов) ни за что не даст добро на прекращение работ. Для шахты – это миллионы гривен убытка. Что я ему скажу? Работали, мол, работали, а теперь вдруг отказываются? Ты это понимаешь?

– Да понимаю я всё, – в отчаянии произнёс бригадир, – а если сегодня ещё уровень подскочит? Давно мы мужиков хоронили? Тоже полезли в лаву, когда метан зашкаливал…

– Михалыч, я прошу тебя, не кипишуй раньше времени. Мне недавно докладывали, всё там в норме, так что давай-давай, не выделывайся. Иди. Всё будет нормально.

– Вам легко говорить, не выделывайся, а нам сейчас туда спускаться…

«Теперь более-менее понятно, – подумал я, отключившись от «трансляции», – вот почему сегодня начальство такое хмурое. Звеньевой с бригадиром о повышении концентрации метана ещё вчера разговаривали, но Михалыч только рукой махнул, сказал: «Что я могу? Хочешь – иди сам в инстанцию повыше, вот только в какую, я даже не представляю. Разве что к самому президенту. Ты же знаешь, я уже к начальнику смены ходил. Он ничего не решает, всё упирается в Большого Босса. Тот, видите ли, не одобрит. Этому борову ведь на людей, как выражается Савельевич, просто насрать! Для него бабло превыше всего. Подумаешь, десяток, другой человек погибнет… За воротами, вон, сотни стоят, работу ждут. Большому начальству план подавай, да не абы какой, а повышенный. Ради этого могли хотя бы оборудование новое поставить, вентиляцию улучшить… И опять всё упирается в то же бабло, да и зачем вкладываться, если знаешь, что всё равно найдутся люди, которые и при таких условиях под землю полезут. В общем, что там говорить, сам знаешь, что гусь свинье не товарищ». Тем временем клеть достигла нужной глубины, и мы направились в пешую «прогулку» по штреку до места работы.

Смена началась как обычно. Пока мы шли, я обратил внимание, что датчики концентрации метана, как обычно, укутаны тряпьём, чтобы обеспечить людям моральное спокойствие. Но мне спокойно вовсе не было. Мой персональный датчик уже целых полчаса просто вопил об опасности. Положение было бы довольно глупым, если бы всё было не так серьёзно. С одной стороны я чувствовал что-то, а с другой сделать ничего не мог. Как, скажите, я объясню своему начальству, что находиться здесь сейчас крайне опасно. Николаич и сам всё знает, да и остальные мужики в курсе. Взять и бросить работу? Только кто ж меня поймёт и в следующий раз возьмёт в свою бригаду, да и вообще в шахту. Слабаков и плакс здесь не уважают.