Юрий Яковлев – Рукопожатия границ (страница 9)

Я обернулся. У Аверина было серьезное лицо.

— Читали в газетах, как в одном совхозе лосей приручили? Их там даже в сани впрягают вместо лошадей.

— Ну, — сказал я, — на это у нас, пожалуй, времени не хватит. А взрослого лося все равно приручить невозможно. Так что художник прав: «Мечта, мечта…»

И все-таки при каждом удобном случае Аверин сворачивал к острову. Меня это радовало и тревожило одновременно. Радовало, что человек открывает для себя новый, неведомый ему мир природы, в который я и сам влюблен. Тревожило, что мысли Аверина могут пойти в сторону от главного — от службы и от занятий, хотя я ни в чем не мог его упрекнуть.

А на заставе уже привыкли к тому, что Аверин ходит на остров, и без насмешек относились к этому увлечению, даже спрашивали порой: «Ну, как там твои парнокопытные?»

День, когда молодой лось отважился съесть крутопосоленный ломоть хлеба, оставленный на видном месте, был для Аверина праздником. Это случилось в начале апреля, когда снег осел и лед должен был вот-вот потрескаться. Лоси объели на острове кору и теперь разгребали снег и ели мох. Немудрено, что молодой лось потянулся за хлебом, положенным на камень. Но прогулки по льду пора было кончать, и я запретил нарядам пользоваться дорогой через лед.

Последние льдины ушли к концу месяца, и как-то под вечер Аверин зашел ко мне и попросил разрешения взять лодку.

— К подопечным? — спросил я.

— Так точно.

— Передавайте привет и наилучшие пожелания.

Он улыбнулся, и через окошко я видел, как он бежит по тропе к причалу, где стояли наши лодки.

Аверин вернулся часа через два и снова постучал ко мне.

— Разрешите доложить, товарищ капитан? Лосей уже трое. Ну, если бы вы малыша видели — умора! Ножки вот такие, как палочки, и длиннее его самого. Я хотел сфотографировать, да уже темно было… — Он потоптался на месте и сказал, глядя в сторону: — Голодно сейчас им на острове, товарищ капитан. А у нас для коровы сена было заготовлено, сами знаете, на сто лет…

Я понял его. Мы действительно заготовили в прошлом году много сена. Я разрешил Аверину взять сено для лосей и, не выдержав, сказал:

— Знаете что, поехали вместе. Хочу сам поглядеть на малыша.

Наш старшина Бодров, человек прижимистый, сразу же прибежал ко мне, едва только Аверин обратился к нему за этим сеном. «У нас здесь что — пограничная застава или кружок юных натуралистов, товарищ капитан?» Пришлось объяснить ему, что прав Аверин, а не он, и старшина ушел, ворча себе под нос, что, если так, пусть Аверин пьет лосиное, а не коровье молоко.

Мы поехали на следующий день. Аверин сидел на веслах, я на носу лодки, а вся корма была завалена мешками с сеном. Аверин постарался на совесть.

Осторожно мы выбрались на остров и вынесли сено, я прошел несколько шагов в глубь острова и за кустарником сразу увидел лосиху с детенышем. Горбоносый малыш, пошатываясь, подошел к матери и потянулся мордочкой к ее замшевому брюху. Но лосиха, испуганно поглядев в мою сторону, бросилась прочь, малыш поковылял за ней, смешно передвигая ноги. Казалось, он втыкает в землю тоненькие негнущиеся палочки.

Мы оставили сено на поляне, сели в лодку, и Аверин сказал:

— Как-то надо назвать малыша, я полагаю.

— Ну, это уже ваше дело, — ответил я. — Это ваш крестник.

— Кузя, — предложил Аверин. — Очень подходит. Верно?

Я не ответил. Я сидел и думал о том, что Аверин серьезно огорчится со временем. На острове будет мало зелени, и к осени, скорее всего, лоси съедят все, что можно съесть. Зимой они и в лесу не нашли бы ничего лучше. Лето проживут, а вот осенью, когда лосенок подрастет, им нечего будет есть, и тогда… Но я ничего не сказал Аверину. Чудесный малыш с горбоносой мордочкой стоял у меня перед глазами.

Несколько раз Аверин ездил с сеном на остров, и в нашей стенгазете появились фотографии Кузи. Вот Кузя сосет мать, вот стоит на скользком валуне, смешно растопырив ноги-палочки, вот ткнулся мордочкой в сено, но не ест, а просто нюхает: что это уплетают с таким аппетитом его мать и старший брат?

Как обычно, лето принесло нам много забот. Длиннее и тяжелее стали дороги. Ушла тишина, та самая, которую я так люблю зимой. Лес наполнился птичьими голосами и шумами.

У самой границы пограничники подняли рысь: где-то там было ее логово. Временами прямо на притаившихся в нарядах солдат выходили выдры. Стало труднее слушать границу, и Аверин реже бывал у Кузи…

Он вел дневник своих наблюдений. Как-то раз он показал его мне. Это была толстая общая тетрадь, куда Аверин вклеивал между записями фотографии.

«Кузя растет. Пропала неуклюжая манера ходить. Ходит нормально, как положено. Шерсть у него потемнела. Лосиха лижет его и, когда чует меня, толкает мордой, чтоб уходил».

«Попробовал подойти ближе. Говорю только одно слово: «Кузя, Кузя». Он вроде бы и рад подойти, да мать не разрешила. Все убежали».

«Видимо, с воспитанием ничего не получится. Кузя — животное дикое, и в нем говорит инстинкт: человека надо бояться. Как переделать этот инстинкт, я пока не знаю, да и времени нет. Служба все-таки. Вчера провалился в болото, старший наряда помог выбраться…»

«Ура! Кузя отбился от матери и долго стоял, когда я подходил, а потом все-таки удрал. Чем они питаются, не пойму. На острове, по-моему, харча для них маловато…»

Аверин сам почти догадался о том, что я знал давно, но не хотел говорить ему. В один прекрасный день он может выйти на остров и никого не увидеть. В этом была и опасность: если звери пойдут на ту, чужую сторону, к тому же ночью, они могут наткнуться на наш наряд… И теперь я каждый раз предупреждал старших наряда о том, что, возможно, в сторону границы пойдут лоси. Так оно и получилось, только не ночью, а днем.

Я видел это сам. Если бы я был на берегу залива, можно было бы прогнать лосей обратно. Но я был за протоками, в полутораста метрах от чужого берега.

Впереди шла лосиха, за нею Кузя и последним — двухлеток. Лосиха вошла в камыши, и над ними была видна только ее морда. Кузя скрылся совсем. Потом лосиха вышла на воду и шла вброд, все время оборачиваясь, пока Кузя не поравнялся с ней. Она толкнула его мордой, и Кузя выскочил вперед: теперь мать должна была видеть его.

Лоси уходили на ту сторону, и я ничего не мог поделать. Они уходили туда, откуда пришли зимой, и уводили детеныша. Я в последний раз видел эту милую мордочку с толстой губой, похожей на хоботок. Прощай, Кузя!..

Они уже почти добрались до того берега, когда гулко хлопнул выстрел, и лосиха сразу повалилась в воду. Она упала на бок, сбитая ударом пули, высоко задрав морду, словно пытаясь в последний раз глотнуть воздух. Молодой лось, поднимая брызги, рванулся в сторону, выскочил на берег и тут же исчез в березовой роще. А Кузя, наш Кузя крутился на месте, будто недоумевая, что случилось и почему его мать лежит в воде, по которой расплывается бурое пятно…

У меня замерло сердце. Грохнул еще один выстрел, и Кузя отбежал, потом снова вернулся к тому месту, где лежала мать. Я увидел, как по тому берегу бежит человек в высоких сапогах и кожаной куртке, на ходу перезаряжая двустволку.

В это время совсем рядом со мной раздался крик:

— Кузя! Кузя-а-а!.. Сюда, Кузя!

Лосенок словно бы очнулся. Он обернулся на наш берег, потом поглядел на бегущего человека с двустволкой и бросился обратно, к нам. Еще раз дважды ударили выстрелы, но лосенок плыл, доплыл до камышей, и те сомкнулись за ним, словно оберегая от чужих глаз.

Я побежал к тому месту, где лосенок должен был выйти на сушу, но меня опередили. Я увидел, как Аверин бежит следом за лосенком и, хлопая в ладоши, гонит его прочь от границы. Потом он заметил меня и испуганно вытянулся.

— Ничего, — кивнул я, переводя дыхание. — Гоните его до самого залива. А там пусть перебирается в наши леса.

…Аверин зашел в мой кабинет вечером. Стоя у порога, поднес руку к фуражке и доложил:

— Товарищ капитан, ваше приказание выполнено. — И добавил уже совсем другим тоном: — В нашем лесу гуляет. Не подпускает, правда, пока.

Он хотел еще что-то сказать, но, видимо, стеснялся. Я ждал. Наконец, шумно вздохнув, Аверин спросил:

— А этот тип, который лосиху убил, — Юханссен?

— Да, — ответил я.

— Вот сволочь, кулак, — зло сказал Аверин.

Он ушел, а я еще долго сидел и думал о том, что Аверин впервые в жизни столкнулся с чужим миром, о котором знал только понаслышке. Это был злой мир. Он ничем не был похож на тот, в котором вырос Аверин и в котором действовал закон человеческой доброты. Хотя от того мира до нашего было всего полтораста метров поросшей камышами протоки…

Карл Вурцбергер

ОДНАЖДЫ НОЧЬЮ

Лотар Грессе, стоя на наблюдательной вышке, прислонился к перилам и стал осматривать в бинокль местность по ту сторону границы. Двое мужчин с полчаса постояли на холме и потом ушли. Больше никто не появлялся. За две последние недели его познакомили с участком границы. С замполитом он обошел контрольную следовую полосу, а его командир отделения унтер-офицер Рихтер показал ему проходы к постам. Лотар старался все запомнить и делал вид, что служба на границе не так тяжела, однако к лазанью по скалам нужно было привыкнуть.

Рядом с ним стоял старший наряда ефрейтор Клаус Зейферт. Он понимал, что молодому солдату служба пограничника в новинку, и поэтому обращал внимание на каждую мелочь.