Юрий Выставной – Этюд в темных тонах… (страница 1)

Юрий Выставной

Этюд в темных тонах…

Пролог

Имя Шерлока Холмса известно каждому, кто хотя бы единожды открывал книги Артура Конан Дойла. Блестящий ум, непревзойденный логик, виртуоз дедукции – таким его изображает доктор Ватсон, верный компаньон и хроникёр. Однако, подобно всем великим повествованиям, эта история неполна. Вернее сказать – она лишь искусно созданная маска.

Многие читатели рассказов о Холмсе, вероятно, испытывали легкое недоумение. Каким образом человек, отрицающий фундаментальные основы астрономии, мог столь виртуозно оперировать мельчайшими деталями окружающего мира? Как удавалось ему определять происхождение пыли, безошибочно идентифицировать химические вещества невооруженным глазом, словно беседовать с мостовой, на которую ступала нога преступника?

Парадоксально, но ответ скрывается не в науке, а в том, что намеренно было утаено доктором Ватсоном.

Шерлок Холмс владел искусством, которое современники назвали бы оккультным. Не врожденным талантом, но даром, обретенным через посвящение в закрытых кругах, доступных избранным. Его юность протекала не в университетских аудиториях известных европейских стран, а среди фолиантов библиотек, куда вход открывался лишь по древним клятвам. Он был посвящен в имена, которые нельзя было произносить вслух в те консервативные времена, и постиг символы, что запрещено было применять при свете дня и ночи.

Именно эта магия – древняя, упорядоченная, почти научная в своей методичности – оказалась тем, чего викторианский мир не был готов принять. Так родилась легенда о "дедуктивном методе". Это была завеса, созданная самим Холмсом и поддержанная Ватсоном – человеком прагматичным и приверженным общественным нормам Англии той эпохи.

Но даже магическое искусство не уберегло Холмса от призраков прошлого. Один из тех, с кем он некогда разделял тайные знания, превратился в его заклятого врага – профессора Мориарти. Их противостояние было не просто схваткой сыщика и преступника, как описывал это доктор Ватсон, а глубоким расколом между двумя наследниками эзотерической мудрости, ставшими антагонистами по убеждениям.

После гибели Мориарти преследование не прекратилось. Охота продолжилась. Тайное братство, которое Холмс однажды покинул, не прощало предательства. И чем ближе он подходил к победе, тем глубже становилась пропасть между его настоящим "я" и тем, кем он должен был стать согласно замыслу оккультного ордена.

Это – подлинная история. Та, что скрывается за фасадом общеизвестных рассказов. И если вы готовы – позвольте приоткрыть завесу над тем, что действительно происходило на Бейкер-стрит.

Глава I. Доктор Ватсон и его хранитель

В 1878 году я окончил Лондонский университет, получив звание врача, и сразу же отправился в Нетли, где прошел специальный курс для военных хирургов. После окончания занятий меня назначили ассистентом хирурга в Пятый Нортумберлендский стрелковый полк. В то время полк стоял в Индии, и не успел я до него добраться, как вспыхнула вторая война с Афганистаном.

Путь мой на войну был отчасти бегством. Отец мой, некогда уважаемый человек, после смерти матери от брюшного тифа предался пьянству и картам. Он проиграл скромное наследство нашей семьи и умер в нищете, оставив лишь долги и позор. Старший брат мой Джеймс пытался спасти остатки семейной репутации, но тяжесть утрат и бремя долгов сломили его. Он тоже обратился к бутылке и скончался в долговой яме, когда мне было двадцать три года. Я получил письмо о его смерти уже в Бомбее, и это известие добавило к моему решению ехать на войну оттенок окончательности. В Англии мне более нечего было терять.

Высадившись в Бомбее, я узнал, что мой полк форсировал перевал и продвинулся далеко в глубь неприятельской территории. Вместе с другими офицерами, попавшими в такое же положение, я пустился вдогонку и благополучно добрался до Кандагара, где наконец нашел свой полк и тотчас же приступил к обязанностям.

Мюррей появился в моей жизни через неделю после прибытия в Кандагар. Я проводил осмотр раненых в полевом лазарете, когда услышал за спиной негромкое покашливание. Обернувшись, я увидел высокого рыжеволосого шотландца с непроницаемым лицом и спокойными серыми глазами.

– Рядовой Мюррей, сэр, – представился он с легким акцентом Хайленда. – Назначен вашим ординарцем.

Я кивнул, вернувшись к перевязке. Ординарцы менялись часто – кто-то погибал, кого-то переводили. Я не ждал, что этот продержится дольше других.

Но Мюррей оказался необычным. Первое, что я заметил – его странную способность предугадывать мои нужды. Еще до того, как я просил инструмент, он уже протягивал его. Когда я искал бинты в темноте палатки, он зажигал лампу именно в нужном месте. Поначалу я списывал это на опыт и наблюдательность хорошего солдата.

Однажды ночью, через две недели после его назначения, к нам в лазарет поступил молодой солдат, у которого была гангрена. Ампутация была неизбежна, но юнец сопротивлялся, умоляя подождать до утра. Я знал, что утром будет поздно. Мюррей стоял в углу, как обычно молчаливый, но услышав наш разговор с солдатом, вдруг подошел и положил руку на плечо раненого.

– Тише, парень, – сказал он негромко. – Доктор знает, что делает. Закрой глаза.

Он произнес что-то на гэльском, низким певучим голосом. Слова были незнакомы мне, но в них была какая-то древняя сила. Раненый вдруг затих, его напряженное тело расслабилось. Глаза закрылись, дыхание выровнялось.

– Он готов, сэр, – сказал Мюррей, отступая.

Я провел операцию в поразительной тишине. Солдат не кричал, почти не стонал, словно находился в глубоком трансе. Когда все закончилось, я посмотрел на Мюррея с нескрываемым изумлением.

– Что вы с ним сделали?

– Старые слова, доктор, – ответил он уклончиво. – Моя бабка учила. Она была… как бы это сказать… знахаркой в наших краях.

– Гипноз? – предположил я, пытаясь найти рациональное объяснение.

Мюррей пожал плечами, ничего не подтверждая и не отрицая.

С той ночи я стал внимательнее присматриваться к своему ординарцу. Он никогда не говорил лишнего, держался в стороне от остальных солдат, которые относились к нему с суеверной настороженностью. Кто-то называл его "ведьмаком", кто-то – "колдуном из Хайленда". Но никто не отрицал, что Мюррей обладал странными способностями.

Он знал, когда начнется песчаная буря – за час до того, как небо менялось. Он чувствовал приближение афганских налетчиков – несколько раз будил лагерь среди ночи, и каждый раз через полчаса действительно начинался обстрел. Офицеры списывали это на опыт и солдатскую интуицию. Я же начинал подозревать, что Мюррей видел или чувствовал нечто большее.

Однажды вечером, когда мы остались наедине в палатке, я напрямую спросил его:

– Мюррей, как вы это делаете? Как узнаете о нападениях?

Он долго молчал, разглядывая свои мозолистые ладони. Потом поднял на меня взгляд, и в его глазах была такая древняя печаль, что я невольно отступил.

– В нашем роду, сэр, некоторые рождаются с даром, – сказал он наконец. – Видеть то, что скрыто. Чувствовать то, что будет. Это и дар, и проклятие одновременно.

– Вы предвидите будущее?

– Не совсем так, – он помотал головой. – Скорее… чувствую течение. Словно река судьбы, что несет нас всех. Иногда вижу, куда она поворачивает.

Он замолчал, затем добавил тише:

– Вы должны были умереть еще в детстве от лихорадки. Потом – упасть с лошади и сломать шею. Затем – утонуть в Темзе. Но каждый раз что-то вас спасало. У вас странная судьба, сэр. Словно кто-то очень хочет, чтобы вы жили.

Мне стало не по себе от этих слов. Я действительно болел тяжелой лихорадкой в десять лет. Действительно падал с лошади в пятнадцать и чудом избежал перелома. Действительно чуть не утонул в Темзе, когда учился в университете.

– Почему вы мне это говорите? – спросил я.

– Потому что скоро я умру, доктор, – просто ответил Мюррей. – И потому что после смерти я останусь с вами. Это мое предназначение. Я это понял, когда меня назначили вашим ординарцем. Реки наших судеб сплелись, и это неспроста.

Я хотел возразить, назвать это суеверием, но что-то в его голосе, в его взгляде остановило меня. Мюррей говорил не как суеверный крестьянин, а как человек, знающий нечто абсолютно достоверное.

А через три дня я был переведен в Беркширский полк, с которым участвовал в роковом сражении при Майванде. Ружейная пуля угодила мне в плечо, разбила кость и задела подключичную артерию. Я упал, теряя сознание от боли и стремительной кровопотери. Последнее, что я помню перед тьмой, это крики товарищей и грохот канонады.

Очнулся я от того, что кто-то тащил меня, грубо перекинув через спину вьючной лошади. Сквозь пелену боли я разглядел лицо моего ординарца Мюррея, верного шотландца из Хайленда. Его рубаха была пропитана кровью, и я понял, что он ранен, но он продолжал тащить меня прочь от гази. Мы добрались до какой-то расщелины в скалах, где он осторожно опустил меня на землю.

Мюррей тяжело дышал, прижимая руку к животу, откуда сочилась кровь. Я попытался что-то сказать, но он покачал головой. Его лицо было мертвенно-бледным, губы посинели. Он знал, как и я, что рана смертельна. Мюррей наклонился ко мне и положил окровавленную ладонь мне на грудь. Его глаза на мгновение странно потемнели, словно в них отразилась какая-то глубокая тьма, а затем он произнес слова на гэльском языке, которые я не понял. Голос его звучал хрипло, но в нем была какая-то непоколебимая решимость.