Юрий Вяземский – Весна страстей наших. Книга 2. Бедный попугай. Сладкие весенние баккуроты (страница 10)
Юлия оттолкнула Феникса в сторону и из кабинета решительно направилась в спальню.
И там, в спальне, сев на постель, то оглаживая покрывало, то тыкая в него кулаком, будто проверяя мягкость ложа, зло и обиженно заговорила: «Представляешь, он ведь сохнет по своей Випсании, по своей прежней жене. Дочь бывшего ростовщика ему намного милее, чем какая-то Юлия, дочь какого-то Августа! Славная была парочка – медведь и медведица. Зачем разлучили несчастных зверей?»
Юлия сбросила с себя серую палу и, оставшись в одной тунике, откинулась на ложе.
«У Агриппы на меня тоже не хватало времени, – говорила Юлия. – Но он его как-то выкраивал. И иногда трахал меня. (Юлия именно это грубое солдатское слово употребила.) Да, по-животному. Ну и что?! Меня ведь уже давно в животное превратили… А этот медведь-чистоплюй смотрит на меня, как ты сейчас на меня смотришь!.. Но ты хоть смотришь. А его я теперь вовсе не вижу! Сначала он переживал гибель своего ребеночка, Ливиного долгожданного внучонка! Потом бросился бить германцев, мстя за погибшего братца!.. Ты понимаешь, о чем я?»
Феникс опустился на колени, как и в прошлый раз, взял Юлину руку и принялся целовать; вернее, лишь дотрагивался губами – сначала до тыльной стороны ладони, затем до каждого пальца. Лица Юлии он не видел. И только слышал ее голос.
«Какие опять нежности… Тебе меня жалко?» – удивленно спросил голос.
Феникс покачал головой, но потом, словно испугавшись, несколько раз кивнул утвердительно и продолжал целовать Юлины пальцы.
«А ты не жалей, – зло сказал голос. – Меня никто не жалеет. Чем ты их лучше?»
«Я ждал, когда ты позовешь, – прошептал Феникс и, оставив Юлину руку, уткнулся лицом в покрывало. – Я думал, что, если я тебе вдруг понадоблюсь…»
«А как мне тебя позвать? – насмешливо спросил голос. – Сначала ты писал свою «Медею». Потом получил виллу от Ливии и стал ее отрабатывать: со всеми сошелся, в любой дом заглядывал. Но не ко мне. Понадобился какой-то Юл Антоний, чтобы ты наконец вспомнил и
«Зачем?! – воскликнул Феникс, вскакивая с колен. – Зачем ты все это мне говоришь?! При чем тут Ливия и ее вилла?!. Все эти три года я каждый день о тебе думал, все время любил!.. Но ты ведь сама сказала: я должен терпеть. А если вдруг что-то случится…»
Юлия приподнялась на постели.
«Так вот, говорю: случилось, – угрожающе произнесла Юлия. – Слышишь?
«Я не понимаю, чего ты от меня хочешь?! – в отчаянии воскликнул Феникс. – Ты скажи! Мы ведь договорились: если попросишь, я все для тебя сделаю!»
Тут Юлия весело рассмеялась. Она встала с постели, обняла Феникса, прижалась к нему всем телом, поцеловала его – нет, не в губы, а в лоб и потом в оба глаза. И сказала одновременно ласково и насмешливо, как только она умела говорить: «Как ты хорошо сказал:
Не подняв с ковра сброшенную верхнюю одежду, Юлия в одной серой тунике покинула спальню, прошла через атрий, с распущенными волосами вышла из дома и быстрым шагом направилась по аллее к выходу из усадьбы. Феникс сопровождал ее.
Перед воротами Юлия остановилась и, обернувшись к Фениксу, сказала просто и обыденно, на этот раз никаких противоречивых чувств на лице не изображая: «Ты самый дорогой для меня человек. Сегодня, может быть, еще дороже мне стал…»
– Я в это время как раз подходил к усадьбе, – грустно признался мне Эдий Вардий и озабоченно продолжал: —Я попросил Феникса пересказать все, не опуская ни единой детали. Меня интересовали не только слова Юлии, но и каким тоном они произносились, какое выражение было у нее на лице, как, и опять-таки каким тоном, отвечал ей Феникс, и если молчал, то
Но я слишком давно и слишком хорошо знал своего друга, чтобы не догадаться, что в некоторых деталях он скрытничает. И я тогда поднажал и вытащил из него Юлины слова: «А ты не жалей. Меня никто не жалеет». И даже его собственный отчаянный крик: «Чего ты от меня хочешь?!» – я из него выудил.
Когда под моим нажимом Феникс обо всем мне поведал, он вдруг разъярился и закричал: «Я не мог! Даже если б она напрямую от меня потребовала! Я не мог это сделать на вилле, которую мне подарила Ливия! С ее невесткой! С законной супругой ее сына Тиберия, который так дружески со мной обходился!.. Это ведь низко! Подло!»
«Ты это ей тоже сказал?» – тихо спросил я.
«Конечно же нет! Это я тебе говорю! Будь ты проклят со своими вопросами!» – кричал Феникс.
Я поспешил его успокоить: «Ты правильно поступил, – сказал я. – У тебя не было другого выхода. Тем более на глазах у слуг, некоторые из которых, я подозреваю, за тобой шпионят… И, судя по настроению Юлии, она лишь искушала тебя, проверяла… Ведь сказала же она на прощание, что ты теперь ей стал дороже, чем раньше…»
«Ты тоже так думаешь? – перестав кричать, благодарно стал спрашивать меня Феникс. – Ты это почувствовал? Ты умница, все понимаешь намного лучше и раньше, чем я».
Друга я успокоил. Но сам спокойствия не ощутил. Чем дальше я размышлял и оценивал ситуацию, тем больше у меня возникало подозрений, рождалось какое-то нехорошее предчувствие…
Предчувствие меня не обмануло.
IX. Вот что дальше поведал мне Вардий:
– Феникс рвался поскорее встретиться с Юлией. Но для этого ему был нужен Юл Антоний. А Юл вдруг заболел. Затем дней на десять куда-то исчез из Рима. Потом вернулся, но к Фениксу не наведывался, а когда тот приходил к его дому, привратник ему объявлял, что господин только что вышел и куда – неизвестно.
И вдруг какой-то человек, по виду вольноотпущенник, приходит к Фениксову городскому дому и сообщает привратнику, что Феникса срочно зовет к себе Юл Антоний, и тут же исчезает, хотя вышколенный привратник просит обождать, пока не доложат господину.
Феникс, получив этот вызов, естественно, тотчас устремляется к дому Юла Антония.
Прибегает на место. Дверь, что называется, нараспашку. В прихожей нет никого. В атрии тоже безлюдно. Журчит фонтан, и лишь из кухни время от времени доносятся какие-то хрипы и вскрики. Хрипы, похоже, мужские, а вскрики – вроде бы детские. Такое впечатление, что там кого-то секут.
Феникс идет на кухню. Заглядывает через порог. И видит:
На столе, на котором обычно разделывают мясо и режут овощи, лежит на животе его Госпожа, Юлия. Совсем обнаженная, голым телом на шершавой столешнице. А позади нее в задранной тунике и чуть ли не в походном плаще расположился Юл Антоний. И это он хрипит, а Юлия, когда он начинает хрипеть, мучается лицом, вздрагивает бедрами, дергается грудью и вскрикивает, или пищит, или ноет, точно ребенок…
Все это Эдий Вардий произносил тихо и доверительно, а последние слова – вкрадчивым, каким-то чуть ли не сладеньким шепотком. Но вдруг лицо его исказилось, будто от ужаса, глаза выпучились, что называется, полезли из орбит, и он свои пухлые ручки прижал к лицу, словно испугался, что глаза у него и вправду выскочат.
– Ужас! Ужас! – дважды воскликнул Вардий. Затем, не отнимая рук от лица, попятился и упал на скамейку, будто споткнулся об нее. И словно от этого удара и падения руки его отбросило от лица, они упали на колени, и Гней Эдий еще дважды воскликнул: – Ужасно! Ужасно!
И, глядя на меня выпученным, остановившимся взглядом, заговорил, чередуя короткие, иногда не связанные между собой фразы клочками стихов:
X.
Потом, через десяток лет, он это напишет… А тогда, сразу после… после
А потом встал и ушел. И я понял, что за ним ни в коем случае нельзя идти…
– Казалось бы, сколько всего претерпел! – после небольшой паузы продолжил восклицать Вардий. – Уже давно уговорил себя и взрастил свою
Да, так и метался, не разбирая дороги. Я сам наблюдал издали.
Я не знал, что с ним произошло, не мог понять, что с ним творится и как мне ему помочь… Я выждал несколько дней и ворвался к нему в дом. Но он встретил меня уже не безумным, а каким-то… Не знаю, как описать… Однажды я видел, как трех рабов вели на распятие. Один из них меня поразил своим видом. Он всматривался во встречных людей и как-то странно им улыбался… Вот так и он, когда я вошел, ухмыльнулся мне похожей глуповатой, какой-то будто оскаленной улыбкой и тут же рассказал, как несколько дней назад зашел к Юлу Антонию и увидел… Ну, в общем, описал всю сцену.