Юрий Вронский – Кровь викинга… И на камнях растут деревья (страница 24)

– А я тебя узнал! – говорит Андрей.

– Кто же я? – спрашивает богач, приосанившись.

– Ты тот самый верблюд, коему нипочём не пролезть в игольное ухо!

– Что ты мелешь, безумный? Будто вообще есть такие уши, в которые можно пролезть…

– Узки и прискорбны уши, – продолжает Андрей, – ведущие в царство небесное, а ты больно толст и тучен. Иного осла так навьючат, что бедняге не пройти по узкой улочке.

– Хоть ты и убогий, – кисло улыбается горожанин, – а лаешь не хуже доброго пса.

– Дай убогому златицу[60], – просит Андрей.

– Нет у меня златицы.

– Тогда дай медницу[61] или кусок хлеба.

– Я тебе сказал: ничего у меня нет! – огрызается горожанин. – На всех не напасёшься. Вы только и знаете, раз богатый, значит, давай. А знали бы вы, сколько мы, богатые, совершаем всяких добрых дел! Кто жертвует на храмы, на приюты?

Горожанин снова приосанивается и становится ещё более важным, а взгляд Андрея грустнеет.

– Множество пчёл в улье, – говорит он, – но одни входят, другие выходят, так же и муравьи. А море, от всей Поднебесной принимая и пожирая реки, не насыщается. Разинул пасть свою змей великий, и никто не может наполнить чрево его снедью, а глотку – золотом.

– Болтаешь невесть что, – говорит богач, – одно понятно, что наглости в тебе не по убожеству твоему!

– Привыкла земля, – продолжает Андрей, – всё отдавать богатым, этим лакомым обжорам, кумиролюбцам и сребролюбцам. Но как море и змей не бывают сыты, точно так и богатые!

Последние слова Андрей говорит уже в спину уходящего богача, который наконец сообразил, что ему нет никакой пользы от бессмысленных речей юродивого. И Андрей пускается дальше, бормоча что-то о бездушных камнях и страшном нелицемерном судии.

Оказавшись в шумной сутолоке одной из самых людных улиц, Андрей прикидывается пьяным, натыкается на прохожих, выкрикивает бессмыслицы. Люди толкают его, бьют по шее, плюют в лицо, колотят палками по голове, а он на всё отвечает дурацким смехом.

На другой улице на Андрея набрасывается толпа мальчишек, они валят его, привязывают к его ноге верёвку и, впрягшись, волокут Андрея по земле. Остальные пинают его ногами и кричат:

– Бешеный, бешеный!

Кто-то раздобыл горшок сажи, и все с хохотом мажут ею лицо юродивого. Прохожие останавливаются и с интересом следят за мальчишеской забавой. А мальчишки волокут Андрея дальше. На Хлебном торгу они бросают его и отправляются поискать себе какого-нибудь нового развлечения. Юродивый поднимается с земли, и завсегдатаи Хлебного торга видят на его измазанном лице кроткую улыбку. Кое-кто окликает его:

– Как поживаешь, Блаженный?

– Что-то давно тебя не видать!

– Вконец ты отощал, того гляди, ребра кожу прорвут!

Некоторые сердобольные люди дают ему оболы, другие – хлеба или овощей, третьи – жареной рыбы или сыру: на хлебном торгу продаётся всякая снедь. Андрей принимает подаяния и идёт к ближайшей харчевне. Там, у входа в харчевню, он всё до крошки раздаёт таким же нищим, как он сам.

Двое хорошо одетых юношей стоят неподалёку, наблюдая за Андреем. Один из них, судя по одежде, служит в царской гвардии. Он дергает товарища за рукав.

– Нам пора идти, милый Епифаний, – говорит гвардеец. – Не забывай, что мы торопимся.

– Сейчас, сейчас, дорогой Патрокл, – отмахивается Епифаний, он так растроган незлобивостью и кротостью юродивого, что у него увлажняется взор, он восклицает: – Нет, ты только вдумайся, самый жалкий из всех отверженных – и он же самый щедрый! Он отдает всё, что имеет!

Епифаний снимает с себя плащ и подходит к юродивому:

– На, добрый человек, прикрой свою наготу.

Юродивый смотрит на него проницательным взглядом, надевает плащ и вприпрыжку пускается прочь, что-то выкрикивая и улыбаясь бессмысленной улыбкой.

Он прибегает на шумную рыночную площадь, каким в Царьграде несть числа. Торговцы, покупатели и праздношатающийся люд встречают юродивого насмешками и глумливыми приветствиями. Огромный рябой оборванец, увидев на юродивом плащ, осклабившись, подходит к нему. Следом за оборванцем плетётся белоголовый отрок.

– Да ты никак с обновой! – говорит оборванец, не спуская глаз с плаща. – Ну-ка дай пощупать! Товар что надо, ничего не скажешь. Где взял? Украл небось?

Андрей не отвечает рябому оборванцу. Его заинтересовал отрок. Юродивый делает шаг к нему и кричит:

– Грязь! Грязь! Хозяин твой грязь! Беги грязи, юноша!

С этими словами он кладёт на лицо отрока свои чёрные от грязи руки, и тот брезгливо отшатывается.

– Ну, ты руки-то не больно распускай! – говорит оборванец. – Ишь ты, обижать бессловесного!

– Беги грязи, бессловесная скотина! Пастух твой грязнее грязи! – кричит юродивый отроку и трусцой пускается дальше.

Поздно ночью Андрей Блаженный укладывается спать в углу портика на голых каменных плитах. На одну полу плаща он ложится, другой укрывается. Едва задремав, он чувствует, что с него кто-то стягивает плащ. Андрей приподнимается, чтобы помочь вору вытянуть плащ из-под своего тела. Он видит, как на улицу, освещённую луной, выбегает светлоголовый отрок с его плащом в руках и как к нему тотчас подходит огромный человек и забирает плащ. Оба уходят вместе. Андрей тяжело вздыхает и закрывает глаза.

– Хищные патриаршьи дети, – бормочет он, – заблудшая юная душа!..

Глава седьмая. Кабак Мустафы

В царственном городе нет равенства даже среди нищих. Они заполняют форумы и улицы Царьграда, их столько, что вряд ли кто-нибудь решится сосчитать. Но среди них есть тысяча, а может быть, немного больше или меньше таких, которые находятся под покровительством патриаршьего двора. Горожане называют их насмешливо «патриаршьи дети».

Патриаршьих детей легко узнать по бычьим загривкам, сытым рожам и багровым от пьянства носам. Они значатся в особых списках, по которым им каждый месяц раздают свинцовые жетоны – тессеры. По этим жетонам патриаршьи дети получают деньги, хлеб, мясо, а иногда и одежду. Патриаршьи дети пользуются безраздельным правом просить милостыню у церкви Святой Софии, возле которой находится патриарший двор. Святая София – главная церковь Царьграда и всего христианского мира, поэтому попрошайничество здесь гораздо прибыльнее, чем где бы то ни было.

На паперти[62] этого храма не составляет труда насбирать за день сто оболов[63], в то время как бедному подёнщику редко удаётся заработать тяжёлым трудом более десяти. Не диво, что патриаршьи дети весьма неохотно принимают в свою среду новых людей и без пощады избивают всякого, кто осмеливается самовольно просить милостыню у Святой Софии. Не брезгают они и воровством.

Рябой, новый хозяин Кукши, – один из этих избранных. Пока в Святой Софии идёт служба и к вратам храма тянется вереница прихожан, Рябой лежит на паперти, изображая расслабленного, он жалобно гнусавит:

– Подайте Христа ради расслабленному!

И голос его сливается с множеством других голосов. Здесь слепые, горбатые, безногие, безрукие, покрытые гнойными язвами и струпьями, бесноватые и расслабленные, настоящие и мнимые, здесь все виды человеческого убожества, какие только встречаются под синим небом этой благословенной страны.

Если поток прихожан иссякает, гнусавый гомон становится тише, начинаются сплетни, игра в кости, вспыхивают перебранки, иногда возникает драка.

Главное время сбора милостыни наступает по окончании службы. Прихожане, просветлённые молитвой и ангельским пением церковного хора, густой толпой выходят из храма. Сейчас они особенно щедры, даже самые скупые посчитают своим долгом расстаться с несколькими лептами. Тут надо только не зевать.

Когда запирают ворота величайшего Божьего храма Вселенной, Рябой покидает паперть и отправляется в кабак, дабы подкрепиться вином и какой-нибудь едой. В Царьграде несчётное число кабаков и харчевен, но Рябой предпочитает тот, что содержит сарацин Мустафа. Его и Мустафу связывают давние приятельские отношения.

Дом, в котором помещается кабак Мустафы, от старости врос в землю, и можно сказать, что кабак находится в подвале – в него ведут несколько стёртых ступеней.

Рябого обдаёт духотой и винным запахом. Ему приятны и эта духота, и винный запах, как, впрочем, и всем посетителям заведения.

Жители ближайших улиц и переулков, большей частью подёнщики и нищие, любят бывать у Мустафы. Трудно найти другого столь радушного и любезного хозяина. На смуглом лице его неизменно сияет белозубая улыбка, для каждого у него припасено доброе слово. Он охотно поверяет в долг, если знает, что за должником не пропадёт. У Мустафы пришедший чувствует себя не посетителем, а гостем. Словом, хозяин кабака – золото, а не человек. Кабы ещё был он не магометанской веры, царство небесное было бы ему обеспечено.

Однако не все придерживаются такого мнения о Мустафе. Некоторые утверждают, будто он занимается скупкой краденого. Другие считают его иродом, отнимающим последний кусок хлеба у голодных детей, бессовестным грабителем, разоряющим семьи бедняков, а иные в глаза называют упырём. Это женщины, несчастные жёны пропойц, оставляющих в кабаке свой жалкий заработок. Впрочем, кому какое дело до мнения женщины!

Рябой не скучает у Мустафы. Насытившись, он попивает винцо, наблюдает за тем, что происходит в кабаке, прислушивается к разговорам, запоминает лица. Одни посетители уходят, другие приходят. Есть и такие, что просиживают в кабаке целый день. Вспыхивает перебранка, она быстро перерастает в драку, грохочут падающие лавки, звенит разбитая посуда. Рябой поднимается и помогает Мустафе усмирять буйствующих. Когда Рябой в кабаке, драка угасает быстро – Рябого боятся.