Юрий Вознюк – Тепло отгоревших костров. (страница 18)
Хмурившееся весь день небо наконец сыпануло снегом. Он пошел крупными, густыми хлопьями, спрятав в своей пелене все, что находилось дальше десяти шагов. Когда мы подошли к дому, даже на дороге ноги утопали в нем.
— Ну завтра уже ни на какой машине по полям не поездишь!—прокричал Брагин, отворачивая лицо от налетевшего вихря.
Димка нагнул голову и ничего не ответил. Снег шел весь вечер и ночь. Только под утро небо, опустившись, взглянуло на заснеженную землю туманным светом звезд. Наступила лучшая пора охоты на лисиц, но Димка неожиданно отказался идти с нами.
— Надо снять шкуры, посадить на правилки...— объяснил он свой отказ.
Сергей взял его лыжи, и мы ушли вдвоем. О, благословенная охотничья пороша! Как бесшумно ступают лыжи и как нарядна под твоим покрывалом земля. Снегопад упрятал все комья осенней пахоты, и теперь поля лежали словно ровные пуховые одеяла.
Против ожидания, прошел час и два, а мы все еще не могли найти лису.
— Может, они ушли?—засомневался Я, но -Брагин отрицательно покачал головой.
Не хотят барахтаться в снегу, ветра ждут. Ну да голод не тетка...
Будто в подтверждение его слов мы вскоре увидели зверя. Снег для него был так глубок, что, казалось, он плывет по нему. Добравшись до соломы, лисица заходила вокруг стожка. Позже выяснилось, что мы с Брагиным подобрались к ней на одинаковое расстояние, с той только разницей, что я это сделал раньше. Сначала лиса пошла ко мне, но в это время Сергей включил магнитофон, и она сразу же повернула в его сторону. Глядя ей вслед, я понял, что никогда не смогу соперничать с мышиным хором, записанным на пленку транзистора марки «Сони».
Наш единственный в тот день трофей дался нам тяжело и обошелся дорого. Вскоре поднялся северный ветер и началась колючая, злая поземка. Подхваченные ветром, тучи снега неслись по равнине, слепили глаза и забивали дыхание. Наш путь обратно длился в два раза дольше. Изнемогая от усталости, разгоряченные и вспотевшие, мы уже в сумерках пробились к дому. Это была наша последняя совместная охота. Ночью я почувствовал жар, и на следующий день Моргунов увез меня во Владивосток. Все обошлось благополучно, но на охоту за лисами я больше не ездил.
Весной ко мне заглянул знакомый биолог из Дальневосточного научного центра и от него я совершенно случайно узнал, что «магнитофонные страсти» захватили не только нас.
Вместе со своим приятелем он долгое время работал В заповеднике, где пытался завязать знакомство с дикими животными.
Незадолго до этого в зарубежной литературе появились сообщения натуралистов, в которых утверждалось, будто человек может установить контакт с хищниками, живущими на свободе, с помощью ласковых интонаций голоса. Коллеги не искали сенсаций, но было, конечно, заманчивым проверить на практике такое утверждение. Фотоснимки подобных ситуаций могли стать стержнем книги, над которой они работали. Не откладывая в долгий ящик, они принялись за дело. Объектом опыта был избран медведь. Учитывая, что одна из действующих сторон шатается где-то в тайге и неизвестно, как много времени пройдет, прежде чем она выразит желание. Встретиться с людьми, было решено ускорить события. За свои деньги — ни один бухгалтер не утвердил бы подобных расходов — они купили две канистры свежего меда и вымазали им деревья в подходящем, по их мнению, медвежьем углу. Сидеть там круглосуточно они, разумеется, не могли и потому, через систему хитроумных насторожек, установили магнитофон с записью своих голосов, выдержанных в заискивающем, подхалимском тоне. По замыслу, магнитофон включался, как только зверь, увлекшись медом, задевал за одно из пусковых устройств.
Соль опыта состояла в том, что после того, как медведь привыкнет к их голосам, они намеревались установить с ним личное знакомство. Оба они верили, что зверь способен понять добрые, филантропические намерения науки.
К великому их огорчению, затея провалилась из-за одной простой, как репа, детали. В тайге оказалась такая прорва любителей сладкого, что они не успевали мазать медом деревья. Если бы медведь даже знал, где для него приготовлено угощение—ему бы пришлось очень торопиться к столу.
Когда Моргунов услышал об этом случае, он так заинтересовался, что захотел встретиться с его участниками. Как произошла эта встреча — не знаю, потому что Вскоре я ушел в рейс.
Это было большое наполненное экзотикой всех морей плаванье. В конце августа наше судно зашло на ремонт в Японию. Там я подружился с инженером завода Кэндзо Исихара. Я поделился с ним пустяковой идеей ремонта распределительного вала главной машины, чем, вероятно, и снискал его расположение. Идеи в Японии стоят дорого. Он пригласил меня к себе, и я сидел на татами в его странном доме (осталось впечатление, что дом состоит из пола, крыши и подпорок) и, вульгарно орудуя хаси*, угощался такими искусно оформленными блюдами, что их жалко было разрушать.
Перед отходом Кэндзо пришел ко мне на судно. Вспоминая этот визит, я с полным основанием утверждаю, что не всегда алкоголь зло. Во всяком случае, укреплению дружеских международных связей «московская» в тот вечер способствовала весьма успешно. И вот ведь что удивительно: через полчаса я свободно заговорил на японском и прекрасно понимал русскую речь своего друга. Справедливости ради следует сказать, что мы не занимались риторикой. Наш разговор был по-мужски сдержан.
— До-дзо**,—говорил я, наполняя рюмку Кэндзо.
— Оченя холосё, едрена мать!— бойко отвечал он. Так мы беседовали часа два и, как и следовало ожидать, наша встреча завершилась русско-японским хором. Расставаясь, я подарил Кэндзо свой фотоаппарат, он же преподнес мне небольшую коробку, перевязанную с японской элегантностью красивой лентой. Проводив его, я вернулся в каюту и развязал подарок. В коробке оказался магнитофон размером с портсигар. Вряд ли эту машинку можно было назвать музыкальным аппаратом, но я вспомнил наши мытарства с громоздким ящиком Димкиного транзистора и понял, что получил поистине бесценный дар.
Вернувшись во Владивосток, я застал пустую квартиру. Моих домашних обуяла страсть к путешествиям, и они отправились в туристическую поездку. Передав свои судовые дела и полномочия, я поехал к Моргуновым. Димки тоже не оказалось дома. На мой вопрос, куда он подевался, чем-то расстроенная Аня ответила:
— Через три дня ему уезжать, а он—в деревню.
___________________________
—
— Куда он опять собрался?
— На Север, в командировку.
Услышав, что Димка уезжает, я огорчился. Рушились все мои планы и я, не скрывая досады, сказал об этом Анне.
— А он летом успел побывать в тайге,—ответила она.
— Летом?.. Что он там мог. промышлять? Аня вышла в другую комнату и вернулась с большой фотографией. Это был потрясающий снимок. Среди таежного бурелома сидел громадный медведь. В ногах у него валялся магнитофон. Медведь поднял голову, и на его морде и во взгляде было безмерное удивление и какая-то тоска. И даже не тоской, а беспомощностью и беззащитностью, мольбой о пощаде веяло от могучего зверя.
— Это тебе,—сказала Аня, когда я хотел вернуть фотографию.— Он думал, что вы не увидитесь.
Я перевернул снимок. На обратной стороне Димкиной рукой было написано: Est modus in rebus!*
Задолго до рассвета я выехал в Милую Девицу и уже часам к девяти был в деревне.
— А где же мужики?— спросил я Дусю, которая, нацепив подаренные мною ультрамодные очки, превратилась во что-то несуразное.
Рассматривая свое изображение в зеркале, она, довольная подарком, махнула рукой.
— Где ж им быть — комаров на болоте кормят. «Опять что-то затеяли»,— подумал я, но спросил другое:
— Ну, как вы тут перезимовали? Много Серега лис задушил?
— Откуда?— Дуся сняла очки и стала снова приятной женщиной.— Вот Пупырь, тот поизвел лисичек. Здесь у нас такое было... Помнишь Налима? Ну сторожа с рыбалки, с которым вы поцапались в том году на охоте. Хоть он и сам гусь хороший, но в этот раз его жалко: разделали ему Пупырь с племянником физиономию в лоскуты.
— Побили что ли?
Дуся хохотнула и поведала мне историю, к которой я долго не мог определить своего отношения.
_____________________________________
— «Есть мера в вещах»—слова Горация.
Потерпев в соревновании с нами неудачу. Пупырь, смирив гордыню, пришел к Сергею с предложением взять его в компаньоны. Теперь он как на духу рассказал ему свою «методу» охоты на лис, которая не была уже для нас секретом. Не зная об этом, но понимая, что для Брагина она теперь ни к чему, он выложил и козырную карту: брал на себя заботу выделывать шкурки.
Серега выслушал Пупыря, выпил принесенную им водку, а потом самым бессовестным образом показал кукиш. Досада старика Софрона была так велика, что, возвращаясь домой, он не удержался и из двух ноздрей высморкался на боковое стекло старого газика, невесть зачем приткнувшегося за его сараем. Малость облегчив душу, он, все еще сумрачный, ввалился в дом, где его ожидал гость, вокруг которого хлопотала старуха. Своего племяша он не видел лет двадцать и теперь не узнал его в молодцеватом парне, который встретил Софрона скромной и сердечной улыбкой.
— А ладным ты, Васька, мужиком вымахнул,— сказал Пупырь, разглядывая плотного, белозубого племянника. Тот развел руками: дескать, какой есть.