Юрий Власов – Огненный крест. Бывшие (страница 70)
10 ноября красный полки устремляются на укрепления Ишуни. В прорыв уходят Первая Конная Буденного и Ворошилова и Вторая Конная Миронова — главная ударная сила. «Даешь Красный Крым!»
Разгромленные войска белых откатываются к портам, на корабли — другого спасения нет.
12 ноября Фрунзе доносит Ленину:
«Свидетельствую о высочайшей доблести, проявленной… при штурмах Сиваша и Перекопа. Части шли по узким проходам под убийственным огнем на проволоку противника. Наши потери чрезвычайно тяжелы… Армии фронта свой долг перед Республикой выполнили».
Хвастливость часто заставляла Черчилля делать весьма опрометчивые признания, если не выразиться резче. К ним относится и вот это, об участии союзников, следовательно и англичан, в Гражданской войне, то есть убийстве русских людей.
«Находились ли союзники в войне с Советской Россией? Разумеется, нет, но советских людей они убивали, как только те попадались им на глаза; они снабжали оружием врагов советского правительства… Они продолжали повторять, что для них совершенно безразлично, как русские разрешают свои внутренние дела… и наносили удар за ударом».
Здесь, кстати, закладывается будущий просчет Сталина. Он запомнил с Гражданской войны и первого десятилетия советской власти — злейший и непримиримый враг Англия, все эти керзоны, Черчилли, чемберлены… Англия — подлинная душа всех антисоветских заговоров и душителей советской власти. Запомнил — и не поверил, когда обстановка уже изменилась коренным образом и Англия (тот же Черчилль) уже настойчиво искала союза с СССР в развертывающейся войне против Гитлера. Сталин совершил один из самых больших просчетов в жизни. По значению лишь два просчета можно отнести к более гибельным. Это — обращение к звероподобному террору — даже по ленинским меркам. И догматизирование социалистической Системы. Ведь в конечном счете советский строй рухнул из-за неспособности к изменению и совершенствованию. В непрерывно переливающихся формах жизни, в вечном приспособлении и совершенствовании всего живого как в малом, так и в громадном мертвая догматизированная Система была обречена с момента отхода от дел Ленина, ибо Главный Октябрьский Вождь при всей своей беспощадности к людям был диалектиком, к догматикам его отнести можно лишь с известной натяжкой, имея в виду его твердокаменную преданность марксизму. Тут он не ведал ни сомнений, ни каких-либо оппортунистических поползновений — марксизм являлся его плотью, дыханием, горячей кровью, святыней.
Сталин же догматизировал Систему. Она окостенела, обросла хрупкими отложениями, многократно запластовалась разного рода партийными постановлениями и клятвами. Экономика могла держаться лишь на принуждении. И Брежнев донес Систему неизменной, окостеневшей до безрассудства, полной потери здравого смысла. В одном он изменил заветам вождей Октября: повальном лихоимстве партийных верхов — родительнице воистину сатанинского разгула воровства, насилия, разграбления казны и хищничества, которое хлынет на просторы России с утверждением «демократии» и подлинного феномена ненасытности, жадности — российского капитализма, добротно оснащенного идейно из Вашингтона, Тель-Авива и прочих сверкающих огнями столиц «великой» западной цивилизации.
Всякая преданность схеме несет гибель и поражение. Такая истовая верность марксизму не составила исключение. Кровь и гной народа от изуверств строительства первого в мире государства социализма смешались с блевотиной капитализма…
Нестор Иванович Махно родился в 1888 г. в селе Гуляй-Поле Екатеринославской губернии. Он был пятым ребенком в бедной крестьянской семье. В аграрных беспорядках 1905–1906 гг. громил барские усадьбы, добро раздавал бедным. Принял на себя вину за убийство полицейского пристава Караченцова. Почти 10 лет провел на каторге: сначала на Акатуе, а после неудачной попытки побега — в Бутырской тюрьме. Февраль 17-го вернул ему свободу.
Он становится первым председателем Гуляйпольского Совета рабочих. После Брестского мира Украина оказалась под германским сапогом. Нестор Иванович пробирается в Москву. Он встречается с Лениным и Дзержинским. По их совету открывает партизанскую борьбу против оккупантов. По данным германского командования, только за апрель — июнь 18-го его отряд совершает 118 нападений на германские гарнизоны и посты. С начала 1919 г. он начальник 3-й бригады Заднепровской дивизии Красной Армии. В одной из телеграмм РВС республики Нестор Иванович писал:
«…Заявляю вам, что я и мой фронт останутся неизменно верными рабоче-крестьянской революции, но не институтом насилия в лице ваших комиссариатов и чрезвычаек, творящих произвол над местным населением».
На подконтрольных его власти землях Нестор Иванович не допускал деятельности продотрядов.
«С анархо-кулацким развратом пора кончать», — заявил Троцкий.
При взятии Перекопа войска Махно были брошены на самый гиблый участок и почти полностью выбиты. Они штурмовали Турецкий вал в лоб. Пять тысяч уцелевших бойцов из бригады Махно были тут же расстреляны по приказу Троцкого. Это была высшая подлость. К тому времени Нестор Иванович носил орден Красного Знамени за номером четыре.
Нестор Иванович не участвовал в боях за Перекоп, и это его спасло (бойцы и крестьяне звали его «батькой»). Он залечивал рану. Всего за 4 года войны он был ранен 12 раз, потеряв ногу. Известие о расстреле бойцов потрясло Нестора Ивановича. Сколотив заново свою повстанческую армию, он обрушивает на коммунистов всю свою ненависть. Чекисты, сельские активисты, коммунисты, евреи и комиссары — все после пыток или сразу идут «в распыл».
По приказу Ленина на Махно обрушивается вся Красная Армия, дислоцирующаяся по югу России. Боевыми действиями руководит сам Фрунзе. В августе 1921-го Махно уходит из кольца красных войск в Румынию. За границей Нестор Иванович жил бедно, умер от старых ран в 1934 г. Похоронен на парижском кладбище Пер-Лашез. На обычном памятнике всего 4 слова: «Советский коммунар Нестор Махно».
29 октября 1920 г. генерал Врангель — «Правитель Юга России и Главнокомандующий Русской Армии» отдал приказ:
«Русские люди! Оставшаяся одна в борьбе с насильниками, Русская армия ведет неравный бой, защищая последний клочок русской земли, где существует право и правда.
В сознании лежащей на мне ответственности, я обязан заблаговременно предвидеть все случайности.
По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделял с армией ее крестный путь, семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства, с их семьями, и отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага.
Армия прикроет посадку, памятуя, что необходимые для ее эвакуации суда также стоят в полной готовности в портах, согласно установленному расписанию. Для выполнения долга перед армией и населением сделано все, что в пределах сил человеческих.
Дальнейшие наши пути полны неизвестности.
Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает.
Да ниспошлет Господь всем силы и разума одолеть и пережить русское лихолетье.
Одновременно появилось «Сообщение правительства».
«…Правительство Юга России считает своим долгом предупредить всех о тех тяжких испытаниях, какие ожидают приезжающих из пределов России… Кроме того, совершенно неизвестна дальнейшая судьба отъезжающих, так как ни одна из иностранных держав не дала своего согласия на принятие эвакуированных. Правительство Юга России не имеет никаких средств для оказания помощи как в пути, так и в дальнейшем. Все заставляет правительство советовать всем тем, кому не угрожает непосредственной опасности от насилия врага, остаться в Крыму».
«Я решил в ночь на 31-е перейти в гостиницу «Кист» у Графской пристани (это в Севастополе. —
Около полуночи вспыхнул пожар американских складов Красного Креста. Толпа черни начала грабить склады, однако прибывшая полусотня моего конвоя быстро восстановила порядок. Ночь прошла спокойно.
С утра 31 октября начали погрузку прибывшие из Симферополя эшелоны. Раненые грузились на оборудованный под госпитальное судно транспорт «Ялта»…
В сумерки прибыл генерал Кутепов со своим штабом. Войска отходили в полном порядке. Всем желающим остаться была предоставлена полная свобода, однако таковых оказалось немного. Генерал Кутепов рассчитывал закончить погрузку к десяти часам утра.
В десять часов утра 1 ноября я с командующим флотом объехал на катере грузящиеся суда. Погрузка почти закончилась. На пристани оставалось несколько сот человек, ожидавших своей очереди. При проходе катера с усеянных людьми кораблей и пристани неслось несмолкаемое «ура». Махали платками, фуражками… Больно сжималось сердце, и горячее чувство сострадания, умиления и любви ко всем этим близким сердцу моему людям наполняло душу…
Снялись последние заставы, юнкера выстроились на площади. У гостиницы стояла толпа обывателей. Я поздоровался с юнкерами и благодарил их за славную службу.
— Оставленная всем миром, обескровленная армия, боровшаяся не только за наше русское дело, но и за дело всего мира, оставляет родную землю. Мы идем на чужбину, идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, в сознании выполненного до конца долга…