Юрий Власов – Огненный крест. Бывшие (страница 67)
Ленинизм оперся на самые низкие, неразвитые, черные пласты народа. Этим черным, инстинктивным он и выжигал душу и тело народа так, что создалось впечатление, будто это черное, низменное и низкое и есть сам народ.
Ленинизм разделил народ на жертв и насильников. Доносительство заменило все духовные ценности, предстало оправданием всего. Растление состоялось.
Народ раздавлен, развращен, но не уничтожен. Ему в наследство досталась великая культура. Народ обладает одной особенностью: независимо от истребительной деятельности государства на протяжении более чем семидесяти лет он воспроизводит заново все то, что составляет существо народного характера, будто и не утюжили русских безмерно тяжелым катком ленинизма.
Как бы ни было опошлено недавнее прошлое, какими бы жуткими ни были геноцид и растление (допустимо говорить об ослеплении народа), в детях и внуках неизбежно будет возрождаться то насильственно вырубленное и вроде бы уничтоженное навек, что всегда составляло суть русского народа. Весь ужас пережитого сложен историей с вполне определенной целью: преодолеть те черты в национальном характере, которые сделали возможным торжество ленинизма, то есть философии насилия.
Этот страшный исторический опыт должен лечь в сознание народа, выработать в нем систему духовной и нравственной самозащиты.
Ни один народ в мире не вынес бы такого удара судьбы, стерся бы, рассеялся по свету. Народ нашел в себе силы преодолеть яд ленинизма и с ним — плоды растления, болезнь надсада. Народ болеет, надорвался и болеет. Народ унижен, но не уничтожен. Мы есть и будем.
После провала похода на Москву, за восемь месяцев до окончательного краха белого движения, совещание генералов в Севастополе назовет генерала Врангеля новым Главнокомандующим Вооруженных Сил Юга России.
В тех условиях не многие сохраняли присутствие духа, к примеру генерал Кутепов. Он говорил:
«Земельная реформа и виселица — тогда мы снова дойдем до Москвы…»
Все верно: тотемный знак России — трупы…
И вот первый рассвет в уже новом для Врангеля качестве — вождя остатков белых армий в Крыму.
«Едва стало светать, как я уже проснулся… Я встал, оделся и сел писать приказ войскам.
Что мог сказать я им, чем ободрить упавший дух? Наше тяжелое, по-видимому, безвыходное положение известно и офицерам и солдатам. Не сегодня, так завтра им станет известна и измена наших союзников[78]. Не дрогнут ли при этом новом ударе сердца тех, кто грудью своей прикрывает последнюю пядь родной земли?..»
Барон Петр Николаевич Врангель родился в 1878 г., то есть был на целых восемь лет моложе Ленина и на год старше кровавомудрого Сталина. Умер он в 1928 г. в возрасте 50 лет. Жена его, баронесса Врангель, пережила его на 40 лет.
Моя матушка пережила моего отца на неполных 34 года и все дни хранила великую преданность его памяти. В последний вечер (ей оставалось жить сутки) мы расставались навек, она шепнула мне горячо: «Положите рядом с отцом… обязательно!» И откинулась на подушки. Сердце уже прекращало свой бег.
Но на том кладбище свои законы: положить маму рядом с отцом не разрешили, только сжечь — и сунуть урну. Смысл отказа: «Нечего засорять Новодевичье кладбище».
Это лечь
Такая женская преданность вызывает не только глубочайшее уважение и поклонение, но и… горечь. В своей жизни я не знал ее — в той, которая была до 50 лет. Меня только предавали в том изнурительном труде, который я поставил целью во имя людей. Я знал одно предательство.
Никогда я не гнался за деньгами — сколько есть, столько и есть, лишь бы можно было работать. Нет, никогда я не писал ради денег и наживы.
Я весь ушел в работу и ничего не видел — только бы донести ношу, вот эти самые страницы книги. Я складывал их почти 30 лет. Не все получилось, как я хотел, но не об этом сейчас речь. И в этом надрывном труде я был предан и оболган бесконечное множество раз. Меня предавали, а для оправдания предательства, своих низменных побуждений плели подлости за моей спиной.
Я с особенной остротой памяти и болью склоняю голову перед мамой — женщиной, которая через все ужасы войны, голода, нужды, одиночества пронесла любовь и верность одному мужчине — моему отцу. Мама умерла 16 января 1987 г. Часто во сне я зову ее и вглядываюсь в бесконечно дорогие черты…
Как я был наивен, когда думал, что святость цели, служение святой цели свято и всем твоим близким. А мы жили по расходящимся направлениям: я — в углубленном постижении смысла трагедии своего народа, а они, кто носил мою фамилию, — в утробной, иждивенческой трате дней.
Прозрение не сломало меня.
Никогда не думайте, что ваша страсть и служение достойному смыслу святы для других. Теперь я знаю: чистое и святое дело не сделает чистой и светлой черную душу.
Родство по крови.
У меня две дочери. Других детей нет.
Алена Юрьевна — от первого брака. Я отрекся от нее. До смертного моего часа нет и не будет у меня с ней ничего общего.
Нет такого горя, зла, унижения, которые бы она не причинила мне. Я не видел ее с января 1989 г.
До многого в этой книге не дотянулись руки именно из-за ее ненависти ко мне.
Я вынужден назвать вещи своими именами. Это — мое завещание.
Высшее образование барон Врангель получил в Горном институте. С дипломом инженера поступил вольноопределяющимся в лейб-гвардии конный полк. В русско-японскую войну командует сотней Забайкальской казачьей дивизии.
Будущий советский маршал Шапошников учился в Академии Генерального штаба вместе с Врангелем.
… Врангель в академии вел знакомство только с гвардейцами и кое с кем из армейцев. Я не принадлежал к числу последних и никогда не здоровался с Врангелем. Высокого роста, худой, черный, он производил отталкивающее впечатление».
Однажды барон сжульничал на экзаменах, поставив в трудное положение своего товарища по курсу сотника казачьего Донского полка Герасимова.
«Когда закончился экзамен, в кулуарах собрался курс, и началось обсуждение поступка Врангеля. К сожалению, суда общества офицеров у нас в академии не было. По адресу гвардейца (то бишь Врангеля. —
Барон «считался успешно окончившим дополнительный курс» и по выпуску ушел в лейб-гвардии конный полк. «Академия ему была нужна, чтобы скорее получить эскадрон и чин ротмистра гвардии, приравнивавшийся в случае ухода в армию к полковнику».
Тут уместно молвить несколько слов о самой академии.
Она основана в 1832 г. по предложению военного теоретика генерал-адъютанта Жомини (1779–1869). Перу Генриха Жомини принадлежал известный труд «Очерки истории военного искусства». Помните стихи Дениса Давыдова: «Жомини да Жомини, а об водке ни полслова!» Это был упрек гусарам.
Срок обучения в Академии Генерального штаба был определен в два года, но впоследствии введен дополнительный 8-месячный курс. В академию принимались офицеры в звании от поручика до штабс-капитана включительно. Начиная с 1879 г. количество офицеров на 1-м курсе составляло 100 человек, с годами это число увеличивалось. Перед первой мировой войной выпускалось около 50 офицеров в год (остальные отсеивались).
Академия помещалась на Суворовском проспекте в построенном для нее двухэтажном здании. Перед ним был разбит сквер с памятником павшим в боях офицерам Генерального штаба.
В 1909 г. Николаевскую Академию Генерального штаба переименовали в Императорскую Николаевскую военную академию.
Кстати, русскую историю до времен Александра Третьего накануне мировой войны в академии читал С. Ф. Платонов — не забыли о гонениях на него и Тарле при Сталине, ссылку и смерть в 1933 г.?..
Врангель участвует в самых первых боях и стычках мировой войны. Его эскадрон лейб-гвардии конного полка прорывается через позиции немецкой пехоты и захватывает батарею пушек. Граф Игнатьев в своих воспоминаниях рисует этот эпизод великой войны не без скрытой зависти.
Летом 1916 г. полковник Врангель ранен при атаке в конной кавалерийской лаве. Долечивается в Петрограде.
Зима
10 января 1917 г. полковник Врангель получает под командование 1-ю бригаду Уссурийской конной дивизии. Через несколько дней следует приказ о его производстве в генерал-майоры «за боевые отличия».
С тревогой Врангель встречает известие о Февральской революции.
«Это конец, это анархия», — заявляет он.
В своих воспоминаниях он воскрешает раздумья тех дней.
«…С падением Царя… пала сама идея власти; в понятии русского народа исчезли все связывающие его обязательства, при этом власть и эти обязательства не могли быть ничем соответствующим заменены».