Юрий Власов – Огненный крест. Бывшие (страница 103)
Время прояснило то, что тогда, в младенчестве советской власти, виделось туманным и спорным.
Ленин пребывал в броне собственных суждений, закаленных на талмудах марксизма, в опыте революционной газетно-забастовочной борьбы и фанатичной уверенности единственности своей правоты. Все прочее представлялось ему неполноценным и преходящим, в том числе и люди. Революция, движение важнее всего, во имя этого возможно все, не имеют значения никто и ничто. Мораль одна: сохранить власть и продвигать ее!
В этой однозначности мышления, запрете иных решений в государственном и партийном масштабе, неукоснительном следовании одной схеме (других не может быть, другие — предательство!) — вся будущая трагедия Октябрьской революции как Великой революции Октябрьских Обманов; вырождение самых передовых законов в свод догматических установлений и превращение республики рабочих и крестьян в тупую насилующую систему. «Чтоб кровь не обрызгала гимнастерку».
Ленин в продолжение традиций Робеспьера провел через II и III Всероссийские съезды Советов величайшие законы — «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», «Декрет о мире», «Декрет о земле»… Провозглашены свобода, равенство, братство. Но ни при одной власти, даже самой ретроградно-царской, эти самые освобожденные и раскрепощенные народы не были низведены до той совершенной безгласности, в которой вскоре оказались граждане советской России.
Ленин отнял свободу у людей. К чему она общественным людям-муравьям?.. После Октября 1917-го насилие двинуло большевиков в такую черную яму, такую неправду — все светлое из содеянного ими безнадежно сгинуло в той яме.
Разве в яме? В братской могиле миллионов, вообще не причастных ни к какой контрреволюции. Зато все живые будут жить по Ленину. Даже несогласия между единомышленниками ленинизм разрешал расправами. Ленинизм соглашался только на солдатскую подчиненность и только на полное единомыслие. Все только одного цвета!
Уничтожив разномыслие в партии, отняв у партии свободу выражения мнений (не декларативную, а действительную, самую обычную), Ленин распространил эту систему на всю страну. В этой солдатской дисциплине, беспрекословности подчинения уже таился культ вождя — человекобожества, мудрого и непогрешимого.
Всех умять в одну форму, кто несогласен — в землю. Должен народ жить зажиточно и свободно.
Ни одна власть не стоит столь близко к безграничной диктатуре, как власть при социализме. Этому способствует система всеобщей солдатской подчиненности, отсутствие влияния общества на власть и, следовательно, бесконтрольность самой власти. Тирания — неизбежное следствие марксизма. Диктатура партии предполагает диктатуру вождей. Партия есть орудие диктатора и бюрократической верхушки. В свою очередь и партия принимает на себя обязанности подавления общества. Для народа партия опасна не столько своими руководителями, сколько всей массой рядовых членов, ибо без них нет вождей, нет власти «аппарата», стало быть, невозможна и диктатура немногих над народом. Именно вся масса рядовых членов партии — основа произвола и беззаконий. На них зиждется несчастье России. И никакие «отмывания», «очищения» и «покаяния» не изменят сути марксистской партии. Она вся нацелена на захват власти и контроль над мыслью, словом…
Догматы марксизма-ленинизма лишили разум простора и самостоятельности — все идеи и мысли кружат в замкнутом пространстве.
Социалистическое военно-государственное искусство пронизано благороднейшей задачей превращения людей в одно покорное, бездумное стадо, приставленное к станкам, плугам, комбайнам, отбойному молотку…
Право говорить от имени народа монополизировано вождями партии. С момента революции они якобы воплощают собой диктатуру пролетариата — класса, которого они не знали, не могли знать из-за своей совершенной отдаленности от него. Они сами себя произвели в вожди. Но сумели это сделать опять-таки лишь через партию, то есть через свои миллионы щупальцев… Полагалось как само собой разумеющееся, что народ должен думать точь-в-точь как партия, хотя в стране всегда действовала и действует система тотального подавления всякой мысли, отличной от «спущенных сверху». Как таким образом становились известными мнения, настроения народа — великая тайна партийных бюрократов.
Люди, лишенные привычной духовной основы и вообще всего того, что объясняло бы мир, приняли ленинизм, внушаемый всей мощью государственной пропагандистской машины, как бы вместо религии, ибо никакого чудодейственного прозрения в считанные годы произойти не могло. Россия во всей своей многомиллионной толще оставалась неграмотной, заскорузлой, отсталой. Вскоре, по примеру Священного писания, был создан «Краткий курс истории ВКП(б)» — его задалбливали в старших классах школ, институтах, на обязательных занятиях всего несчетного множества курсов, кружков, семинаров и т. п. Задача была одна — превратить марксизм, точнее, ленинизм в религию. Внушить людям бездумное поклонение, фанатичную преданность, следование каждой букве доктрины.
Этот строй стоит на лжи. Он не может существовать без постоянной массированной лжи. Она скрепляет его неправые устои, является существом этих устоев.
На месте кипучей творческой жизни русского общества проросло мертвое схоластическое древо — корни его углублялись в толщу мертвых тел, влагой питала кровь.
Горе горькое по свету шлялося, И на нас невзначай набрело…
Воцарилась новая несправедливость, несравненно более лицемерная и бесчеловечная…
Дух народа, закованный в объятия скелета…
«Начинаю это письмо под впечатлением английской делегации. В нашем местном официозе напечатана или перепечатана откуда-то статья «Наша скорбь», сопровождающая письмо Ленина к английским рабочим. В ней прямо говорится, что, наряду с гордостью нашим революционным первенством, русские коммунисты переживают «трагедию одиночества»…
Отбросив то, что можно объяснять полемической несдержанностью и увлечением, остается все-таки факт: европейский пролетариат за нами не пошел, и его настроение в массе является настроением того американского социалиста Стоуна, мнение которого я приводил во втором письме. Они думают, что капитализм даже в Европе не завершил своего дела и что его работа еще может быть полезной для будущего. Такие вещи, как свобода мысли, собраний, слова и печати, для них не простые «буржуазные предрассудки», а необходимое орудие дальнейшего будущего, своего рода палладиум, который человечество добыло путем долгой и небесплодной борьбы и прогресса. Только мы, никогда не знавшие вполне этих свобод и не научившиеся пользоваться ими совместно с народом, объявляем их «буржуазным предрассудком», лишь тормозящим дело справедливости.
Это огромная ваша ошибка, еще и еще раз напоминающая славянофильский миф о нашем «народе-богоносце» и еще более — нашу национальную сказку об Иванушке, который без науки все науки превзошел и которому все удается без труда, по щучьему велению. Самая легкость, с которой вам удалось повести за собой наши народные массы, указывает не на нашу готовность к социалистическому строю, а, наоброт, на незрелость нашего народа (выделено мной. —
…Давайте честно и с любовью к истине поговорим о том, что такое теперь представляет наш народ.
Вы допустите, вероятно, что я не менее любого большевика люблю наш народ, допустите и то, что я доказал это всей приходящей к концу жизнью… Но я люблю его не слепо, как среду, удобную для тех или других экспериментов, а таким, каков он есть в действительности.
По натуре, по природным задаткам наш народ не уступает лучшим народам мира, и это заставляет любить его. Но он далеко отстал в воспитании нравственной культуры. У него нет того самоуважения, которое заставляет воздерживаться от известных поступков, даже когда этого никто не узнает…
Вы говорите о коммунизме — для социального переворота в этом направлении нужны другие нравы…
В этот год картофель уродился превосходный, но… его пришлось выкопать всюду задолго до того, как он поспел, потому что по ночам его просто крали. Кто крал — на этот раз это не важно. Дело, однако, в том, что одни трудились, другие пользовались. Треть урожая погибла потому, что картофель не дорос, запасов на зиму из остальной части сделать не пришлось, потому что недоспевший картофель гнил. Я видел группу бедных женщин, которые утром стояли и плакали над разоренными ночью грядами. Они работали, сеяли, вскапывали, пололи. А пришли другие, порвали кусты, многое затоптали, вырвали мелочь, которой еще надо было доходить два месяца, и сделали это в какой-нибудь час…
Если есть надгосударственное образование, то и все его составляющие надгосударственны, то бишь стоят над законами. Выведенность партии из подчинения законам, а вместе с нею и ее высших чинов и выявляет ту особенность ленинского социалистического государства, которая делает понятным исключительное положение партийной бюрократии. И при всем том это одна из самых трусливых диктатур в новейшей истории человечества. Она не допускает говорить даже ничтожной правды о себе, даже если это в ее интересах. Именно матерый догматизм, отсутствие пластичности — ее слабость, та слабость, которая в конце концов и погубит ее. Она, как все обреченные образования, неразборчиво жадна и слепо труслива.