Юрий Власов – Гибель адмирала (страница 116)
Подъесаул барон Унгерн-Штернберг, или подъесаул «барон», как звали его казаки, был тип несравненно более интересный.
Такие типы, созданные для войны и эпохи потрясений, с трудом могли ужиться в обстановке мирной полковой жизни…
Из прекрасной дворянской семьи лифляндских помещиков, барон Унгерн с раннего детства оказался предоставленным самому себе… Необузданный от природы, вспыльчивый и неуравновешенный, к тому же любящий запивать и буйный во хмелю, Унгерн затевает ссору с одним из сослуживцев и ударяет его. Оскорбленный шашкой ранит Унгерна в голову. След от раны остался у Унгерна на всю жизнь, постоянно вызывая сильнейшие головные боли и, несомненно, периодами отражаясь на его психике… Оба офицера вынуждены были оставить полк.
Возвращаясь в Россию (после войны с Японией. —
Среднего роста, блондин с длинными, опущенными по уголкам рта рыжеватыми усами, худой и изможденный с виду, но железного здоровья и энергии, он живет войной… это тип партизана-любителя. Оборванный и грязный, он спит всегда на полу среди казаков сотни, ест из общего котла… Тщетно пытался я пробудить в нем сознание необходимости принять хоть внешний офицерский облик.
В нем были какие-то странные противоречия: несомненный, оригинальный и острый ум и рядом с этим поразительное отсутствие культуры и узкий до чрезвычайности кругозор, поразительная застенчивость, и даже дикость, и рядом с этим безумный порыв и необузданная вспыльчивость, не знающая пределов расточительность…
Этот тип должен был найти свою стихию в условиях настоящей русской смуты… с прекращением смуты он так же неизбежно должен был исчезнуть».
После гибели адмирала и разгрома белой гвардии за восточными пределами России окажутся все, кто не мог смириться с красными порядками. Часть из них так и не сложат оружие, организуясь в отряды, готовые в любой миг к броску назад, на Родину. Белые не оставляли надежд отвоевать Сибирь.
Генерал-лейтенант Унгерн разработал план одновременного выступления всех наиболее крупных отрядов белых добровольцев. Отряды можно называть и бандами — обильная кровь и пепелища за ними утверждают право и на такое именование.
В середине 1921 г. в Пекине соберутся командиры белых отрядов — капитаны, полковники, генералы… Отряды эти имели базы главным образом в Маньчжурии (как, например, у Семенова) и Монголии (там была подлинная вотчина Унгерна). Итогом совещания явится приказ № 15 за подписью генерал-лейтенанта Унгерна. По данному приказу через советскую границу должны были прорываться отряды:
— генерала Унгерна (численность — около корпуса): в Троицкосавском направлении;
— генерала Семенова (тоже около корпуса): со стороны Уссурийского края;
— генерала Бакича (около корпуса): на Семипалатинск;
— Резухина: по Селенге.
В Иркутском районе должны были оперировать отряды Каза-гранди и Шубина, в Урянхайском крае и по Енисею — Казанцева и на Алтае — Кайгородова.
Конечная цель действий — захват городов по транссибирской магистрали[112]. Все отряды находились в оперативном подчинении барона Унгерна.
В 1921–1922 гг. основные силы белых на землях ДВР и РСФСР подверглись разгрому. Мелкие же отряды и остатки основных сил вели борьбу еще несколько лет.
Барон Роман Федорович Унгерн фон Штернберг в годы мировой войны выказал достаточно отваги и умения, однако за избиение офицера был осужден на три года крепости. Февральская революция спасла барона от заключения в камеру. В августе семнадцатого Унгерн вместе с Семеновым был направлен Керенским в Забайкалье для формирования новых надежных частей.
В Гражданскую войну барон командовал дивизией, отличаясь и решительностью и жестокостью. 21 августа 1921 г. Унгерн был обманно взят в плен и по приговору Сибревтрибунала расстрелян месяц спустя.
Борис Владимирович Анненков отступил с частью войск в Синьцзян (Западный Китай). В 1926 г. добровольно вернулся на Родину. На следующий год 37 лет от роду по приговору ревтрибунала расстрелян.
Кроме Семенова, судьбы других атаманов проследить по официальным советским источникам сложно.
Атаман Семенов оказался, как и Дутов, участником Всероссийского казачьего съезда. За ним, Семеновым, стояли японцы, мечтающие о «Сибирь-Го». В 1919 г. объявил себя атаманом Забайкальского казачества.
Его (наравне с Махно) прочили в крестьянского диктатора России — «защитника единой России и крестьянства». Атаман печатал газету «Русский голос», которая всячески поносила Колчака.
Иерусалимский патриарх Дамиан произвел пресветлого атамана в кавалеры ордена Святого Гроба Господня.
Когда было нужно, пресветлый атаман умел произвести впечатление. Так, едва ли не очаровал генерала Болдырева подтянутостью, тактом и воспитанностью…
Войска Семенова вобрали весь пришлый элемент, в заметной части откровенно разбойный. После разгрома фашистской Японии в 1945 г. и временной оккупации Маньчжурии советскими войсками атаман будет арестован и повешен в августе 1946-го по приговору военного трибунала в Хабаровске.
Генерал Холщевников, кажется, не смотрит, а пьет свет из узенького проема. Свет рассеянный, мягкий — подпирает окошко сугроб. Кирпич, цемент местами покрошился — неровен контур окошка. Генерал может вычертить его по памяти. Шутка ли, третью неделю он торчит здесь. Сначала, честь по чести, пытались прорваться все вместе: офицеры штаба и несколько солдат. Прорвались к «железке» (таежному полустанку), но чехи в эшелон взяли только троих. Золото оказалось у поручика Корзухина (фамильный перстень), морского лейтенанта Михелева (медальон с крохотной фотографией невесты, лейтенант принялся исступленно выскребывать ее из кругляшка медальона) и у него, генерала Холщевникова, — два офицерских Георгиевских креста, а они, как известно, из золота самой высокой пробы.
Довезли до Иннокентьевской — и под зад. Офицеры пожали друг другу руки — и кто куда. Что
Скверно у генерала на душе. Как вспомнит чешский эшелон, вроде бы родной славянский говор, и потом: перстень, медальон, Георгиевские кресты, темень ночи, свою торопливую речь, вспышки спичек для осмотра ценностей, прочерки лиц… Бросил товарищей! Бросил! Предал генерал своих офицеров, укатил в чешском эшелоне.
Холщевников елозит задом, не по себе ему. Кроет и по батюшке, и по матушке — себя кроет… и жизнь! Да копейка эта жизнь! Материт себя — одно слово гаже другого. Мало шерстил красных! Ох мало! Уж достану теперь так достану!
Кресло вонючее, загаженное мышами, кожа в дырах закрутилась осенним палым листом. Ему не холодно — он в тулупе до пят. Старуха Коновалова едва донесла тулуп (от прежних времен, дворницкий), не донесла, а приволокла. Ногам тоже тепло — в пимах на шерстяной носок.
Смотрит генерал на полоску света между снегом и обводами окошка (еле сочится: ладонь не разглядеть) и думает о жене, сыне. В Чернигове они… полк стоял перед войной в Чернигове.
Если и выберется за кордон, как без них?..
Думает, думает, аж кровь начинает стучать в висках.
А после и задремлет…
Отупел он от сидения — все дни в закутке за досками, по ночи выйдет во двор, но только по нужде, тенью, вором. Он не брит, отекли ноги, ноет рана в правом боку под лопаткой — германская шрапнель, чтоб ее!..
Не спускает генерал глаз с полоски света, щупает рукоять маузера и сипло напевает (слуха-то нет — не поет, а подвывает) куплеты фронтовой песенки:
С раздражением сплевывает и матерится: привязалась же, окаянная! На день тыщу раз скулю!..
А и впрямь, что за жизнь: жена и сын — в плену, офицеров предал. Они без золота — и оставайся, а он с золотом — езжай, спасайся.
А спасся ли?..
В плену сам, в настоящем плену…
И бормочет генерал ругательства. Об офицерской банде мечтает, чтоб в мясо и пыль комиссаров и всю сволоту, что превратила его, Николая Холщевникова, в крысу и предателя.
Господи, своих оставил! Красным на съедение оставил! Кругом тайга, снег, куда им?!
Шибко потеет ладонь на рукояти маузера. Раз по сто на день достает, холит его, протирает патроны. На груди, в большом кармане, похожем на кошелку, коробок с запасом — три полные смены патронов, на поясе — финка. Не молод Колька Холщевников, но при случае извернется, ударит…
Ночами «его превосходительство» вместо бледного света, коли повезет и нет туч, видит зеленоватый свет луны. Струится из щели, по горло заливает Холщевникова (так ему представляется). Прозрачный, неживой свет.
Слух обострился, и генералу мнится, будто стук сердца так громок — ну нельзя не услыхать, как настенные часы, мерно, громко будит тишину…