Юрий Винокуров – Звездные Рыцари (страница 66)

Кто-то держался. Кто-то, наоборот, ломался сразу — не потому, что плохой, а потому, что мозг, не имея нужных навыков и опыта, физически не успевает перестроиться, когда реальность превращается в мясорубку. Я видел это ясно: один боец стреляет коротко в сторону цели, другой поливает очередями по воздуху, третий пятится назад, пока не упирается спиной в контейнер, и там его и достает жук из свиты; кто-то падает и больше не встаёт, и никто не может к нему подбежать, потому что подбежать — значит умереть вдвоём.

Но, в этом хаосе были островки стабильности.

Первый я услышал даже раньше, чем увидел: голос коменданта Грейна. В голосе не было страха и не было паники. Это были сухие команды, как в уставе, будто он сейчас не на Скверне, а на полигоне, где всё под контролем, и именно поэтому люди тянулись к нему не как к герою, а как к островку стабильности и безопасности, к единственному месту, где еще сохранялся шанс выжить.

Я увидел его почти сразу: Грейн сидел в кресле «Утёса», как сидят люди, которые давным-давно научились «сливаться» в единое целое с оружием, и вокруг него действительно держалась оборона. Потому что Грейн не метался, не суетился, не пытался «успеть везде», он делал то, что умеет лучше всего — превращал хаос в структуру, а структуру — в эффективность. И это было красиво по‑своему, без пафоса, без благородства, просто красиво как работа хорошо настроенного механизма.

Вот только стрелял он не туда. Нет, технически он всё делал правильно. У него был крупный калибр, и он должен был устранить главную угрозу. И прямо сейчас он пытался остановить червя. Делал он это грамотно, выцеливая слабые места, вот только я точно знал — это бесполезно.

Второй островок стабильности был ещё… удивительнее.

Эсквайр-инструктор Фридрих.

Я заметил его на переднем крае почти сразу — высокий мощный силуэт, меч, вспышки техник, движение вперёд, шаг назад, снова вперёд, как будто он не человек, а робот, который делает то, на что запрограммирован — убивает. Этот человек мог ненавидеть меня, мой клан, мог быть подлецом, мог быть тем самым типом, который добивает словами и ногами тех, кто и так лежит на земле, но… он не побежал, не спрятался и не стал «спасать себя», потому что, как бы ни был он мерзок, он всё равно оставался эсквайром, и в этом слове, как я вдруг понял, действительно было больше, чем звание — там была привычка держать удар и брать на себя ответственность за жизни слабых.

И третий островок стабильности оставался позади меня, хотя отдалялся с каждым моим шагом.

Олег.

Я не мог его видеть, но я слышал его работу так же отчётливо, как слышал бы метроном в тишине: выстрел… пауза… перезарядка/выцеливание… выстрел… пауза… перезарядка/выцеливание… и каждая пауза была одинаковой длины, как будто кто-то внутри него поставил таймер и заставил мир подчиниться этому ритму.

Ровно семь секунд.

Я даже поймал себя на том, что машинально отсчитываю их на вдохах и выдохах, потому что мозг всегда цепляется за повторяющееся, когда вокруг ад, и каждые семь секунд одна из тварей свиты падала, как будто ей выключали питание. Олег не делал лишних движений, не суетился, не искал «лучшего момента». Он просто работал. И мне вдруг стало почти смешно от того, насколько всё перевернулось за сутки: вчера я боялся оставить его одного на ночёвке, а сегодня он был единственным человеком рядом, чья «стабильность» выглядела надёжнее, чем у половины базы.

И тут же я услышал крик с периметра — кто-то увидел бегущего меня, кто-то узнал меня, и в этом крике было всё сразу: облегчение, злость, надежда и страх, потому что на Скверне любой человек — это либо помощь, либо новая проблема.

— Виктор! Это Виктор!

Я видел, как несколько голов повернулись в нашу сторону, как кто-то махнул рукой, как кто-то, никак не отреагировал, а большинству вообще было не до меня — они просто пытались выжить.

И на секунду, ровно на одну секунду, повернулся Грейн. Мы встретились глазами. Он просто посмотрел — быстро, как сканером, будто одним взглядом проверил: живой, вооружён, в порядке… и в следующую секунду коротко кивнул. Не как другу, не как подчинённому, а как человеку, который появился вовремя. Кивнул — и вернулся к стрельбе, потому что у него не было ни времени, ни права отвлекаться.

И вот тогда во мне что-то окончательно встало на место.

Если до этого момента я ещё мог пытаться притвориться, что это «не моя база», «не моя ответственность», «я просто разведчик, которого отправили на карантин», «я наследник клана Ястребов, который должен просто выжить несмотря ни на что», то теперь это было уже смешно. Потому что, нравится мне или нет, но если эта куча людей выживет сегодня, то выживет она не за счёт чуда, а за счёт того, что кто-то прямо сейчас встанет лицом к лицу со смертью и возьмёт на себя то, что остальные не вытягивают.

Я покрепче сжал рукоять «Gladius» в правой, почувствовал в левой лопатку — свой идиотский талисман и свою точку спокойствия и буквально ворвался на территорию базы, уже не думая о том, как это выглядит со стороны.

Червь снова рванул периметр, металл завизжал так, будто его рвут живьём, и я почувствовал его волю всем телом: тяжёлое, древнее «право» быть здесь, как будто сам мир подписал ему бумагу на владение этой землёй.

Резко затормозив, я еще раз быстро огляделся, оценив обстановку, и глубоко вдохнул, и вместе со вдохом поднял внутри себя то самое «давление», которое я всё ещё понимал слишком примитивно, слишком по‑человечески — как ярость, как силу, как кулак, хотя Маршал вчера ясно сказал: это моя ВОЛЯ.

Но волю тоже можно привычно облечь в форму. Например, в слово.

Я широко расставил ноги. Так, как будто собирался взвалить себе на плечи неподъемную тяжесть и сказал вслух, глухо, низко, так, чтобы это звучало не как простой крик, а как приказ.

— Стоять!!!

И одновременно с этим словом я «вдавил» его смысл в воздух, в землю, в себя самого, как печать, как смысл, как. своё право, надеясь только на одно: что в этом мире ещё остались существа, которые понимают язык силы воли так же, как понимают язык боли.

— Это… МОЁ!!!

Фраза получилась не красивой и не «правильной», я даже сам не понял, что именно в него вложил — угрозу, приказ или отчаянную просьбу к миру не заканчивать всё прямо сейчас, — но я почувствовал, как вместе с голосом наружу вышло и то самое «давление», которое ещё вчера едва не убило человека, а сегодня было единственным, что у меня вообще оставалось, кроме лопаты и упрямства.

Это не было яростью. По крайней мере, я пытался сделать вид, что это не ярость. Я удерживал «давление» так же, как удерживают тяжёлую дверь плечом, когда на её с другой стороны давит толпа: не чтобы победить, а чтобы выиграть секунды.

И червь услышал…

Сначала «услышал» телом. Его движение на мгновение сбилось, будто он наткнулся на стену, которой секунду назад здесь не было. Пластинчатая туша вздрогнула, сегменты на мгновение раскрылись, как будто «прислушиваясь» и металлический визг, которым он рвал ограждение, перешёл в другую тональность, в которой явно читались… недоумение и растерянность. На секунду мне показалось, что он сейчас просто раздавит меня своим многотонным телом, потому что его «право» было древним, тяжёлым, как сама Скверна, а моё человеческое «МОЁ» рядом с ним выглядело дерзостью мальчишки.

Но в этом и был смысл!

Я не пытался доказать, что сильнее. Я просто обозначил границу. Как собака обозначает свой двор, как солдат обозначает свой сектор ответственности, как клан обозначает своё право на величие. Смело… Нагло… Так… по‑человечески…

Червь повернул ко мне переднюю часть тела, так называемую «морду», и я почувствовал, как на меня начала давить в ответ чужая, безличная воля владеть землёй под нами. На мгновение внутри меня что-то хрустнуло от напряжения.

«Держи. Не дави сильнее. Просто держи» — прозвучал голос Маршала в голове, и в этих словах было не сочувствие дилетанта, а та самая холодная мощь профессионала-наставника, которой делятся, когда тебя учат стоять под тяжеленной штангой.

Я стиснул зубы до скрипа и сделал ещё один шаг вперёд, обозначая, что это моя территория и здесь я имею своё «право».

— Назад, — прошептал я уже тише, почти беззвучно, но вложил в это слово всё то же самое.

И червь… отступил.

Нет, я его не победил. Нет, он не испугался. Но он сейчас громко и ясно получил сигнал: теперь это не его территория и ему здесь не рады. Он дёрнул головой, будто проверяя, не врёт ли ему мир, затем резко, с отвратительным скрежетом, рванулся не вперёд, а вниз, туда, где была его «настоящая территория». Земля вокруг пошла ходуном, как будто от небольшого землетрясения, а дыра, из которой он вылез, стала осыпаться внутрь, будто сама Скверна хотела побыстрее «залечить» свою «рану».

И в тот же момент, поведение отставшей его свиты потеряло стройность и логичность. Твари, которые секунду назад шли не хаотичной толпой, а волнами, будто их кто-то направлял, вдруг начали метаться. Большинство рванули к дыре, будто их тянул поводок за хозяином, и скрылись под землей. Другие, наоборот, бросились на людей без смысла и тактики, третьи вообще стали искать, куда зарыться самостоятельно, и эта дезорганизация была нашим шансом на победу.