Юрий Винничук – Весенние игры в осенних садах (страница 27)

– Кто здесь живет? – оторвала меня о грез Марьяна.

– Жил. Поэт Грицко Чубай. Много лет назад умер в возрасте Иисуса. Каждое поколение должно иметь кого-нибудь, кто умрет в возрасте Иисуса. Мы с ним устраивали пикники на том островке, жарили шашлыки, распевали песни и читали стихи. Однажды мама прислала мне из Станиславова пирожки, и мы нанизывали их на шампуры и разогревали на костре. Ах, как хорошо нам тогда мечталось и пелось под дивное домашнее вино из черной смородины!

– Я сразу почувствовала, что от этого островка веет чем-то необычайным, какая-то таинственная аура витает над ним и окутывает сразу же, как только ступишь туда.

К островку был переброшен шаткий деревянный мостик, развесистые ветви ив опускались до самой земли, образуя непроницаемую для глаз густую завесу. Буйная зелень мерцала крыльями бабочек, стрекотала, жужжала, звенела, бросала к ногам лепестки жасминов и роз, навевала дурманящий запах цветущей липы и меда.

– Правда, здесь хорошо? – спросила Марьяна.

– Здесь фантастично, – послышался голос Грицка Чубая.

Я оглянулся и увидел его у берега в лодке. Он сидел с удочкой в руках, ссутулившись, спиной к нам, из-под соломенной шляпы виднелись его патлы. Я улыбнулся.

Немного – один китаец. В руках удочка из тростника. Веют пальмы, снуют бакланы, На горах голубые снега. Почему-то невесел китаец. От удочки мысли его отвлекали. Выплыл дельфин из моря: – Китаец, не надо печали.

– Что там? Куда вы смотрите? – поинтересовалась Марьяна.

– Вот там с берега мы с Грицком когда-то ловили рыбу.

– Здесь водится рыба?

– Теперь не знаю, а прежде была. Карасики. Мы их здесь же чистили, потрошили и жарили на костре.

– Попадались и лини, – сказал Грицко. – Если вы сядете под той вербой высокой, можете укрыться от людских глаз.

Взяв Марьяну за руку, я подвел ее к вербе, раздвинул ветви, и мы вошли в зеленый шатер. Трава там росла густая и высокая, темно-зеленого цвета. Мы сели на траву, я открыл бутылку и предложил Марьяне выпить, она всего лишь пригубила. «Увы, дело не сладится», – вздохнул я в душе. Когда же поднес бутылку к губам, то снова услышал голос Грицка:

Выбегает в море челн С выгнутою грудью. Шапка на челне, как сито, А под тою шапкой – люди. – Ну как же, не надо печали! Полосат мой кораблик – мое достоянье, Сам я молод, и ус мой тонок, И красно на мне одеянье. А посмотреть – я невольник, Хоть с такою статью завидною Нарисованный на фаянсе Чей-то рукою зловредной[6].

– Свидзинский, – вымолвил я.

– Вы о чем?

– Вспомнилось… Чубай любил декламировать Володимира Свидзинского.

– Никогда не слышала.

– Удивительный поэт. Его чекисты сожгли в 1941-м живьем в стодоле.

– Прочитайте что-нибудь.

Чубай снова стал негромко читать, а я повторял за ним:

А была бы со мною ты, лада моя, Был бы с миром в ладу, Словно солнце в саду. Как же с миром поладить мне, лада моя? Поднялась между нами разрыв-трава. Разрыв-трава неуемно растет. Ночи и дни разорвала. Были они словно крылья ласточки: Верх черный, низ белый, а крыло одно. Теперь они как расколотый камень — Ранят и колют, лада моя. Тяжко мне стало время влачить, Кручина рвет мысли мои, Словно буран-снеговей. Одна снежинка ко льду прильнет, А ветер швырнет ее в морок. Другая ляжет на берегу В замороженный след копытный, Третья распята на суку, Невмоготу мне вынести время. Я пью полынь, лада моя, Утром и вечером Я пью полынь. Премного полыни в наших степях, Не испить ее, не выкосить.