Юрий Верхолин – Сеть узлов (страница 1)
Юрий Верхолин
Сеть узлов
Пролог
Последний протокол
Они не хотели становиться богами.
Они хотели стать безопасными.
Их последний протокол рождался не из жажды величия, а из чистого, медленного ужаса перед собственным будущим. Они слишком хорошо знали математику катастрофы. Знали, как выглядит конец, если его разложить на уравнения, графики и кривые вероятностей. И потому выбирали не власть – они выбирали укрытие.
Город лежал в глубине материка, там, где будущее человечество будет рисовать на картах просто пятно древних пород. Сейчас эта каменная толща была их щитом и их тюрьмой одновременно. Миллионы тонн спрессованной породы держали давление планеты, экранировали излучения, гасили волны неизвестных энергий, которые раньше сами же Предтечи и научились высвобождать. Здесь не было неба. Здесь не было горизонта. Только огромные пространства, выточенные внутри самой планеты, как если бы разум раздвинул скалы изнутри.
Стены залов были гладкими, без швов, словно расплавленный камень тут же застыл в нужной форме, подчиняясь не гравитации, а алгоритму. Ни следа инструмента. Ни следа соединений. Материя здесь вела себя как программируемая среда. Свет не падал сверху – он просачивался из самих материалов, живыми прожилками в полу и колоннах, тек по ним, как застывший электрический ток, пульсировал в такт энергетическим контурам города. Это был не свет в человеческом смысле. Это было излучение, преобразованное в видимый диапазон лишь для удобства глаз тех, кто ещё оставался биологическим.
Караэн остановилась на краю обзорного зала, тяжело дыша. Воздух тут был плотным, слишком чистым, почти стерильным, и от этого казался мёртвым. Город, казалось, ещё не рухнул, но уже перестал быть стабильным. Это чувствовалось не по приборам – телом. Пол под ногами отдавался мягкой, вязкой дрожью, будто под ним ходила не порода, а жидкость, удерживаемая лишь полями компенсации. В этих микроколебаниях ощущался сбой: едва заметный, но нарастающий, как предсмертный тремор.
– Покажи сеть, – сказала она.
Голос прозвучал ровно, но внутри у неё всё было натянуто, как перед ударом.
Стена перед ней вспыхнула и растворилась, будто реальность на этом участке получила команду «отключить текстуру». В воздухе над площадкой поднялась карта: не голограмма в привычном смысле, а объёмная трёхмерная проекция, вырастающая прямо из поля. Десятки узлов, соединённых тонкими, пульсирующими линиями переходов. Почти сферическая структура, обхватывающая планету и уходящая дальше – к другим мирам, в глубины чужих пространств, где действовали другие законы, другие масштабы энергий.
Сеть. Их главное достижение. И их главная ошибка.
На схеме один из узлов зажёгся ярче, чем остальные, словно система отчаянно пыталась удержать его в фазе. Потом он вспыхнул тревожно-красным и исчез. Не погас. Не разрушился. Именно исчез – как если бы из уравнения вырвали переменную. Линии, тянувшиеся от него, дрогнули и лопнули, как струны под чрезмерным натяжением.
Ещё один. И ещё.
Каждое исчезновение сопровождалось коротким импульсом по всей сети – микроскопическим «отдачей», улавливаемой лишь приборами и инстинктом тех, кто слишком долго жил внутри этих систем.
Караэн стиснула зубы.
– Темп? – спросила она.
– Потеря стабильности двух узлов в минуту, – ответил безличный голос Системы. Он не повышал интонацию. Он не знал страха. Он лишь считал. – Прогноз полного распада сетевой целостности: сто тридцать семь минут.
Чуть больше двух часов. Внутри неё холодно и пусто щёлкнуло. Она знала эту цифру ещё до того, как услышала её вслух. Но услышанное всегда тяжелее расчёта.
Она обернулась. На противоположной стороне зала стоял Тэл’ир, опираясь ладонями о консоль, будто та была единственным твёрдым предметом в мире, который начинал терять своё согласие быть материальным. Когда-то он был высоким, сильным, привычным к физическим перенапряжениям – одним из первых, кто проходил по порталам без защитных оболочек, проверяя пределы допуска собственного тела. Тогда это считалось смелостью. Позже – безрассудством. Сейчас от прежнего оставались только глаза. Тело, хоть и сохраняло форму, казалось выцветшим контуром, как неправильно сфокусированное изображение. Даже воздух вокруг него искрился – признак того, что его материальность держится за счёт сети, как за костыль, как за внешнюю подпорку, без которой он просто рассыпался бы в шум.
– Ты всё видел, – сказала Караэн. Это не был вопрос.
– Я видел хуже, – тихо ответил он. – Я был в узле Краевого моря, когда у людей на глазах начинали «плыть» руки. Когда кожа теряла сцепление с телом и превращалась в шумовые артефакты. Когда поле больше не различало, где заканчивается материя и где начинается пространство.
Пока он говорил, в его голосе не было драматизма. Только холодная фиксация фактов. Как у того, кто уже прожил кошмар и не считает нужным приукрашивать его эмоциями. Караэн видела эти отчёты. Снимки. Фазовые срезы тел, на которых кости уже не имели привычной кристаллической решётки, а ткани «размывались» в вероятностных контурах.
Она поморщилась.
– И всё из-за порталов.
– Не из-за порталов, – поправил Тэл’ир. Его взгляд скользнул по умирающей карте сети, будто он видел в ней не схему, а живой организм с разорванными сосудами. – Из-за нас. Мы решили, что можем прыгать между мирами столько, сколько захотим. Что миры – это коридор. Транспортный туннель. А потом оказалось, что каждая дверь оставляет на нас след. И что эти следы не исчезают. Они накапливаются.
Они знали про накопление шума давно. Сначала никто не придал значения. Лёгкое головокружение у операторов после серийных переходов. Нестабильные всплески в анализах крови. Единичные случаи «сбоев тела», когда пальцы на секунду казались полупрозрачными, будто реальность на мгновение забывала их дорисовать. Тогда это списывали на перегрузку нервной системы.
Потом начали фиксировать нестабильность на уровне молекул. Потом – на уровне кристаллических решёток костей. Потом обнаружили первые необратимые зоны декогеренции, где материя больше не возвращалась в исходное состояние после стабилизации полем.
Материя, проходя через слишком многие переходы, переставала быть надёжной. Как металл, уставший от многократных сгибов.
Обычные горожане ещё жили относительно спокойно. Они пользовались сетью как инфраструктурой, не задумываясь о том, какой ценой она поддерживается. Их тела ещё держали форму. Их дети ещё рождались без дефектов поля. Те, кто служил сети, – нет. Их перегоняли через узлы всё чаще. Их тела становились расходным материалом эксперимента, растянутого во времени.
И чем дальше, тем хуже были прогнозы. Потом пришёл последний отчёт:
через три–четыре поколения любой контакт с сетью будет смертелен для материального тела. Эта строка легла в архив как приговор целой цивилизации.
Именно тогда в научных залах впервые произнесли слово «Арка». Не как мечту. Как необходимость. Как последний допустимый манёвр перед неизбежным каскадом разрушения.
– Арка готова? – спросила Караэн.
– Готова настолько, насколько может быть, – ответил Тэл’ир. – Вычислительные ядра запущены. Биоконтейнеры стабилизированы. Квантово-кристаллические матрицы удерживают паттерны сознаний в устойчивом состоянии. Каналы переноса тестировали ещё вчера.
– На ком?
– На добровольцах.
Она знала, что он лжёт.
Просто потому, что сама подписывала приказы. Они тестировали на тех, кто уже был обречён: на операторах, чьи тела почти рассыпались, на тех, кого уже не смогли бы удержать в материальной фазе даже самые жёсткие компенсирующие контуры.
– Результат? – спросила она, хотя уже читала сводку.
Лицо Тэл’ира дрогнуло. Лишь на долю секунды. Этого хватило.
– Сознание сохраняется, – сказал он. – Память, реакции, идентичность. В кристалле. Всё – как и рассчитывали. Нейронный рисунок удерживается в фазовой матрице без распада. А вот обратная загрузка…
– Не удалась, – закончила за него Караэн.
Он кивнул.
– Переход в биоконтейнер оказался нестабилен. Мы получили сознательного носителя на короткий интервал. Он даже заговорил. Ответил на вопросы. А потом начался тот же процесс: шум, размывание, декогеренция. Тело не выдержало.
То есть: путь туда есть.
Путь обратно – нет.
На этом месте логический узел закрыт полностью, дальше по твоему тексту идёт:
– И всё равно ты настаиваешь, – сказала она.
Тэл’ир посмотрел на карту. Пока ещё смотрел как на схему. Но в глубине взгляда уже читалось другое – как врач смотрит на монитор пациента, по которому бегут последние устойчивые кривые.
Ещё один узел погас.
Красная точка вспыхнула – и исчезла. Линии переходов, связанные с ней, оборвались почти беззвучно, но даже без звука Карэн физически почувствовала этот разрыв. Как короткий толчок где-то под рёбрами.
– Либо так, – сказал он, – либо мы исчезаем полностью. Материя не выдержит. Сети не станет. Мы станем теми, кто оставил после себя только странные геологические аномалии.
Он говорил спокойно. Слишком спокойно. Как человек, давно принявший решение, от которого уже невозможно отступить.
Караэн молчала.
Она знала: он прав. Все расчёты сходились именно в эту точку. Все ветви вероятностей сходились к одному и тому же исходу. Но её бесило то, как легко это звучит в его устах. «Либо так, либо исчезаем». Будто они выбирают маршрут прогулки, а не судьбу вида. Будто речь идёт не о триллионах судеб, не о тысячелетиях развития, не о памяти цивилизации, растянутой на эпохи.