Юрий Верхолин – Отражения (страница 1)
Юрий Верхолин
Отражения
Пролог
Где-то далеко, там, где человеческий язык кончается вместе с человеческой физикой, произошло событие. Не взрыв – скорее, короткая потеря смысла. Не вспышка – тихая поправка, как если бы кто-то в темноте провёл ластиком по слишком смелой линии. В пространстве ничего не «открывалось» и не «закрывалось». Просто на мгновение реальность перестала вести себя так, как привыкла, и снова вспомнила, как надо. От этого в неё ушла дрожь – тонкая, ленившаяся быть измеренной. Дрожь растянулась в время, в километры, в пустоту, которая, как всегда, была равнодушна к тому, что внутри неё живёт. Один из её гребней, как пыль с чужой стройки, спустя годы лёг на стекло маленькой планеты и не спросил разрешения.
Земля даже не почувствовала. Земля в принципе редко чувствует то, что не стучит в окна метеоритом.
Первым почувствовал человек.
Север не умеет играть в красоту. Он не делает тебе изоляцию для души. Он просто давит. Ветер здесь не «воет» – он выполняет работу. Лёд не «трещит» – он перестраивается. Вода не «шумит» – она перемалывает берег миллиметр за миллиметром, как терпеливый станок.
Станция стояла на краю этой механики, вбитая в скалу бетонными лапами, с низким антенным лесом и облупившейся вывеской, которая вечно хотела оторваться и улететь. Название было из той эпохи, когда стране нужно было звучать научно: «Звукоряд-2». Дешёвый пафос для отчёта, который никто не будет читать. Внутри – коридоры без окон, запах металла, дизеля и мокрой шерсти. Тепло держалось как должность – в пределах допустимого, но без энтузиазма.
Оператор жил здесь не героем и не романтиком. Он был тем самым «на всякий случай». Сорок девять, десятый месяц контракта, две недели до смены. В городе его никто не ждал. Он научился жить ритмом приборов: утро начиналось с дизеля, обед – с чайника, ночь – с графиков, где всё должно было быть ровным, потому что ровное легче объяснять. Он доверял цифрам больше, чем людям, потому что цифры, если врут, делают это без выражения лица.
В ту ночь всё шло по расписанию. Океан за стеной был ровным, почти ленивым. В отсеке приборов зеленели экраны. Тёплый свет лампы висел над столом как усталость. Оператор поставил кружку рядом с клавиатурой, стукнул пальцем по бумажному журналу, чтобы он не закрывался, и машинально отметил очередной набор параметров. Плечи ныли. Ноги были тяжёлыми – так бывает, когда весь день ходишь по коридорам, а мир за дверью всё равно не меняется.
Он потянулся, чтобы переключить сектор, и в этот момент один из мониторов погас.
Не аварийно. Спокойно. Как будто кто-то нажал «выкл» не от злости, а по необходимости. Чёрное стекло выключенного экрана стало зеркалом. В нём отразилось его лицо, размытое зелёными бликами диодов.
И отражение моргнуло позже.
Не так, как глючит видео. Не рывком, не «подвисло» картинкой. На долю секунды – на смешные три десятых – оно отстало как человек, который не сразу понял шутку и догоняет реакцией.
Оператор выпрямился. Отражение выпрямилось следом.
Сердце ударило тяжело и как-то слишком громко внутри груди. Он резче вдохнул – воздух показался холоднее, чем должен, как будто он вдохнул не комнату, а улицу.
– Так, – сказал он вслух, чтобы услышать собственный голос.
И не услышал.
Звук дизеля исчез. Не тишина – отсутствие звука. Как если бы из мира вытянули воздух, оставив только ощущение давления. Вентиляторы продолжали крутиться, он видел, как дрожит бумага у края стола, но не слышал ничего. В ушах стояла пустота. От неё сразу повело в висках – будто внутрь черепа кто-то аккуратно вкрутил винт.
Рационализация включилась почти автоматически. Магнитная буря. Падение питания. Микропомехи. Переутомление. Чёртова станция, чёртовы старые провода, чёртов кофе, который больше похож на уголь.
Он стукнул ладонью по корпусу монитора. Сухо. Нормально. Под пальцами – холодный пластик.
Отражение в стекле… не повторило удар сразу. Оно подняло руку и ударило чуть позже. И не так. Как будто примеряясь.
Оператор понял это не мыслью – телом. Ладони вспотели. По спине пошёл липкий холод, хотя в отсеке было тепло. Он сделал шаг ближе и поднял руку, медленно, контролируя каждую мышцу, как будто проводил тест.
Отражение подняло руку позже.
Не «как в кино». Не красиво. Уродливо точно. Как не должно быть у самого базового закона: если ты поднимаешь руку, твой двойник в стекле делает то же самое сразу. Это был детский договор, которому доверяют даже взрослые, пока не случается что-то, что делает тебя снова маленьким.
Он ткнул пальцем в чёрное стекло. Палец упёрся в холодную поверхность.
В отражении палец всё ещё двигался.
Он поймал себя на самой идиотской мысли на свете: «Как я это объясню врачу?» – и почти рассмеялся, потому что это было настолько бытовое, что должно было вернуть всё обратно в норму. Но обратно не возвращалось.
Давление в висках усилилось. На мгновение – так резко, что он увидел это давление глазами: белый блик по краям зрения. В желудке стало пусто, как перед падением лифта.
Он разжал пальцы, и звук вернулся.
Дизель загудел. Вентиляторы завыли. Мир снова стал миром – очень обиженно, будто ему помешали. Оператор понял, что сидит на полу. Он не помнил, как упал.
Он поднялся, держась за стол. Руки дрожали. Дыхание было быстрым, как после бега. Он посмотрел на часы: прошла меньше минуты.
Он бросился к терминалу. Логи – чистые. Камеры – ничего. Датчики – в норме. Любой человек, вошедший сюда через час, сказал бы: «У вас всё стабильно». И это было самое унизительное.
Но бумажная лента самописца показала другое.
Во время «провала» перо вывело идеально прямую линию. Как будто на эти семнадцать секунд местное поле исчезло. Не изменилось, не прыгнуло – исчезло. Потом вернулось, словно кто-то включил его обратно.
Он провёл пальцем по ленте, как по шраму.
– Так не бывает, – сказал он, и голос прозвучал нормально, но в нём было что-то чужое: не уверенность, а просьба.
Он посмотрел на руки.
На тыльной стороне левой ладони появилось пятно – светлое, чуть обесцвеченное, как от прикосновения сухого льда. Не ожог. Не синяк. Аккуратный круг размером с монету. Под кожей в центре пульсировало ощущение холодного тока, слабое, ледяное, как будто там лежала маленькая батарейка, которую забыли достать.
Он потрогал – пятно было чуть холоднее окружающей кожи.
Оператор сглотнул. В горле пересохло. Он попытался выдавить из себя простую фразу «да ну нафиг» – и понял, что не хочет говорить это вслух. Потому что если сказать, это станет реальностью.
Он налил воды, выпил залпом. Вода пахла железом. Он уронил стакан в раковину, и звон показался слишком громким. Ноги перестали быть его ногами, руки – его руками. Тело пыталось вернуть контроль через мелкие действия: протёр стол, проверил автоматы, перезапустил питание, открыл шкаф, закрыл шкаф. Смысл этих действий был один: если ты делаешь привычное, значит, мир привычный.
В журнале он написал то, что было безопасно писать:
«23:47. Кратковременный сбой питания. Причина не установлена. Системы стабильны».
Слова «стабильны» на бумаге смотрелись особенно нагло.
Ночью он не спал. Ходил по станции, как по клетке, и старался не смотреть в отражающие поверхности: в выключенные экраны, в окно коридора, в металлическую дверцу холодильника. Несколько раз всё же поймал себя на этом – и каждый раз сердце делало ненужный кульбит, хотя отражение было синхронным. Нормальным. Уставшим. Человеческим.
Но теперь он знал: нормальность – это не свойство мира. Это режим.
Через неделю он написал короткую служебную записку. Очень осторожно. Без слов «отражение». Про «аномалию самописца» и «локальное исчезновение поля». Его ответили стандартно: «провести профилактику, заменить кабель, исключить ошибки оператора». На бумаге всё выглядело как забота. В жизни это звучало как «не мешай».
Он подчинился. Потому что подчинение тоже было частью режима.
И пока он на станции учился быть тихим, мир внизу, в городах, учился быть удобным.
Сначала это было похоже на то, как болит зуб: вроде терпимо, вроде можно отвлечься, вроде «само пройдёт».
В супермаркете кассирша на секунду увидела, как тень покупателя на полу замирает чуть дольше, чем сам человек. Она моргнула, поправила бейджик и сделала вид, что не заметила. Она была не трусиха. Она была работник. У неё была смена и очередь. И да, у неё болела спина. Зуб тоже.
Таксист на перекрёстке услышал по радио свой голос – ту же фразу, которую он сказал пассажиру, но с задержкой, как эхо. Он выругался, выключил радио, списав на кривой приём, и тут же снова включил – потому что в тишине слышно мысли, а мысли обычно хуже.
Девушка в метро на отражающем стекле вагона на мгновение увидела не своё лицо, а чужое. Спокойное, бесцветное. Она вздрогнула, уставилась – и через секунду увидела себя. Поняла, что проехала станцию. Подумала: «Не выспалась». И добавила себе в заметки: «купить магний».
В офисе у парня на ноутбуке курсор на секунду «отстал» от руки. Он шутливо сказал коллеге: «Реальность лагает, надо рестарт». Коллега засмеялся и поставил чайник. И это было правильным – в смысле социально безопасным – ответом.
В интернете появились первые мемы. Не страшные. Заботливые. «Когда твоё отражение на удалёнке» – картинка с зеркалом, где лицо повернуто на миллиметр не туда. «Реальность просит обновление» – надпись на синем экране, от которого у поколения дрожит внутренность. Кто-то сделал наклейки «Не пугайся, это просто лаг» и клеил их на зеркала в лифтах. Психотерапевты – те, кто умеют ловить тренды носом – начали писать посты: «Если вам кажется, что мир стал странным, это нормально. Ваша нервная система устала. Берегите себя».