Юрий Верхолин – Между двумя мирами. Том I: Цель выбора (страница 2)

Артём привычно потянулся к «безопасной» линии. К курице, похожей на курицу. К пюре, похожему на пюре.

– Нет, – сказала Дивья и одним движением отодвинула его поднос. – Ты сюда приехал не ради этого.

Она поставила свой стальной многоуровневый контейнер – тиффин – прямо на стол. Захлопнутая крышка звякнула.

– Это что? – не удержался он.

– Моя свобода, – бросила она. – То, что привозит мне бабушка, чтобы я не умерла от скуки и от еды для белых.

Лёгкими, привычными движениями она разобрала тиффин. В одном отделении – густой, тяжёлый от специй бисбеле бат: рис, смешанный с чечевицей и овощами, такой плотный, что ложка в нём стояла. В другом – раита: холодный йогуртовый соус с огурцом и мятой. В третьем – золотистые, чуть подгоревшие по краям пакоры – кусочки чего-то в хрустящем тесте.

Запах ударил по мозгу даже сильнее, чем вкус у вчерашней идли.

– Если умирать от нашей еды, – сказала она, раздавая содержимое тиффина, – то от настоящей. А не от этого пластика.

За соседним столом кто-то фыркнул:

– Её отец тебя закопает, – шепнул мальчишка в дорогих часах своему соседу, не отводя глаз от смартфона.

Артём услышал. Дивья тоже. Она даже не повернула головы.

– Мой отец умеет только одно, – бросила она сразу двум, и шепчущему, и воображаемому отцу, – считать деньги. Закопать – это слишком много физической работы.

Пакора была хрустящей снаружи и мягкой внутри. В бисбеле бат было всё – злой перец, копчёный намёк на что-то жареное, и сладковатый привкус моркови, и земляной запах чечевицы. Рот горел. Руки чуть дрожали. Но он почему-то чувствовал себя… живым.

– Ты странный, – сказала она, наблюдая, как он не сдаётся и доедает. – Большинство белых сдаются на второй ложке.

– У нас дома… – он замялся. – У нас дома тоже иногда так. Острый борщ.

Она фыркнула:

– Острый борщ – это как мягкий перец. Приятно, но не серьёзно.

Через несколько недель KR Market был всем, чем не была их школа. Там ничего не было ровным. Лавки лепились друг к другу, как если бы кто-то разлил краски и забыл стереть. Рыба, фрукты, специи, ткани, курицы в клетках, глаза – сотни глаз, смотрящих, считающих.

– Не смотри им в глаза, – сказала Дивья, цепко держась за его руку. – Иди за мной. Если потеряешься, тебя продадут на органы. Или просто пошьют из тебя чехол для барабана.

Он не сразу понял, шутит она или нет.

– Это шутка? – спросил он, когда они остановились у лотка с манго.

Продавец был толстым, с усами, как два знак вопроса.

– Конечно, – лениво сказала она. – В барабан ты слишком костлявый.

Она уже торговалась. На хинди, быстро, рублено. Мальчик, который вчера шептал «white monkey», стоял сзади и смотрел, как она торгуется. Но здесь, на рынке, его фамилия не значила почти ничего.

Продавец смеялся, но каждый раз, когда он смеялся, цифра в её сторону падала. В итоге он театрально всплеснул руками, сдался, бросил к ним в пакет ещё одно манго.

– Ты грабишь меня, маленькая мадемуазель, – сказал он.

– Ты живёшь, потому что я граблю тебя честно, – ответила она. – А не как твои клиенты сверху.

Они ели манго прямо там. Сок стекал по пальцам, по запястьям, по локтям. Артём старался есть аккуратно, но это было невозможно. Манго было слишком мягким, слишком сочным, слишком живым.

Дивья посмотрела на его измазанное лицо и расхохоталась.

– Всё твоё лицо – это катастрофа, – выдохнула она, держась за живот. – Настоящее экологическое бедствие.

Он попытался вытереться ладонью – стало только хуже.

– Не трогай, – сказала она, протягивая ему старый, выстиранный до полупрозрачности платок. – Научись принимать катастрофу как часть жизни.

В толпе кто-то толкнул его плечом. Не случайно. Он обернулся – мальчик, сын министра или депутата, тот самый, что шептал вчера: «white monkey».

– Смотри, – сказал он насмешливо. – Белый манго.

Он сказал это на английском, так, чтобы точно дошло.

Артём сделал вдох. Второй. В груди всё сжалось от унижения и злости. Он не успел ответить.

Дивья не говорила ничего. Она просто, проходя мимо, едва заметно выставила ногу. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы хищник, уверенный в себе, поймал землю носом.

Мальчик полетел вперёд, задел чью-то корзину с овощами, приземлился в ящик с помидорами. Красные брызги разлетелись веером.

Рынок заржал. Продавцы, покупатели, дети – все. Смех был громкий, грубый. Мальчик вскочил, красный не только от помидоров, но и от ярости.

Он посмотрел на Дивью так, как отец смотрит на плохого бизнес-партнёра. Она ответила взглядом так, как будто он был пустым местом между двумя цифрами в отчёте.

– Пошли, – сказала она Артёму, как ни в чём не бывало. – У меня есть лучшее место, чем его нос.

Лучшее место было на крыше.

Старое здание рядом с особняком её семьи, плоская крыша, залитая солнцем. Отсюда город был похож на огромный организм: где-то внизу пульсировали дороги, где-то блестели крыши, вдалеке торчали стройки, как недостроенные кости.

– Это мой штаб, – сказала она, усаживаясь на низкую, ободранную по краям стенку. – Здесь никто не делает вид, что мы приличные.

Здесь не было кондиционеров. Был ветер. Тёплый, пахнущий пылью и чем-то жареным с дальних улиц. Но после школы воздух казался почти холодным.

Из щели в стене она достала сигаретную пачку и тонкую, потрёпанную книжку.

– Пачка – это преступление, – сказала она. – Книжка – наказание.

На пачке было написано «Gold Flake». На книжке – «Есенин» по-русски.

– Папа считает, что это "великая культура", – скривилась она. – Таскает русских поэтов во все переговорные. Я выучила пару стихов, чтобы он отстал.

– Есенин – нормальный, – сказал он автоматически.

– Нормальный – это ты. Он – скучный. Но голос у тебя хороший. Читай.

Он взял книгу. Страницы были помяты, на полях – какие-то слова на хинди. Он начал читать вслух, по памяти, почти не глядя:

«Не жалею, не зову, не плачу…»

Слова ложились на жаркий воздух странно. Как будто они вообще не про снег, не про холод и не про берёзки, а про эти самые крыши, про жар и про невозможность уйти.

Она слушала, поджав ноги, обхватив колени руками. Сигарета тлела между пальцев, дым уходил в небо. Она иногда не понимала смысла, но ей нравился звук. Русский язык в его устах подчёркивал то, что она и так чувствовала: всё это временно. И он, и её крыша, и этот город, и даже её отец внизу.

Когда он закончил, она не сказала «классно» или «красиво».

– Так лучше, – только бросила. – Чем наизусть, как у нас любят. Когда повторяют слова, не слушая, что говорят.

Отец увидел их не на крыше. На крыше он не ходил. Он увидел их на подъездной дорожке.

Машина подъехала резко – чёрный седан, блестящий, как игрушка. Из него вышел мужчина в идеально сидящем костюме, с часами, которые стоили, наверное, как весь посольский автомобиль.

Викрам Радж. Отец Дивьи. Фармацевтический магнат Бангалора, человек, который продавал другим здоровье, а своей дочери – правильную жизнь.

– Дивья, – сказал он.

Он даже не повысил голос. Он просто произнёс её имя. И воздух вокруг сжался.

Она невозмутимо спустилась с верхней площадки, где они только что успели спрятать сигареты и книжку. Артём тоже пошёл вниз, чувствуя, как сердце начинает биться в горле.

Викрам посмотрел на неё, потом на Артёма. Его взгляд на мальчике был не злым. Просто… отсутствующим. Как будто он посмотрел насквозь. Через него, на что-то далёкое, связанное с цифрами и контрактами.

– Русские уезжают, – сказал он дочери так, будто обсуждал курс акций. – Рано или поздно. Мы – остаёмся. Запомни разницу.