Юрий Васильев – Дурка. Основано на реальных событиях (страница 4)

Это была реально машина для убийственных ударов и захватов, с огромными ручищами. Шея отсутствовала, побритая наголо голова с маленькими серыми глазёнками на лице сразу переходила в туловище на худоватых ногах. Тело пестрило самодельными наколками, не обозначающими ничего, но одна бросалась в глаза: это был круг с выходящими линиями перекрестия за него, конечно же, знак скинхеда, которыми обильно раньше в подъездах, до сегодняшних ремонтов, были исписаны стены. Сразу сложился паззл, с каких он пор здесь и за что. Он напомнил мне Шрека.

Я отправился на свою лежанку. За окнами стояла ночь, и сквозь неё медленно барабанил дождь, унося меня мыслями куда -то в обречённый угол сознания…

Вдруг послышался шорох колёс за окном, стук закрывающейся со скрипом двери… Где-то я его слышал, этот ни с чем не сравнимый звук дверей буханки. Затем, через пару минут, раздался звук открывающейся сейфовой двери, грохот, ор. Скинхед в непонятках проснулся, прибежала дежурная медсестра к нам в палату.

– Куда – куда, вот свободная, – с обречённым видом проговорила она. Заходят два санитара, похоже, из машины, под руками у них здоровый мужик, обильно изливающийся матом.

– Ну что, куда его, да мы пойдём, – запыхавшимся голосом с одышкой промолвил один из них.

– Да вот, вот, сюда же.

Я не знаю, как они его сопровождали до палаты, но в тот же миг он расшвырял их, как котят. Медсестра завизжала: «Серёжа, помогай!»

Скинхед Серёжа стоял сзади, переминаясь с ноги на ногу. Он подошел к мужику, заломал руки. Это было, конечно, проблематично, но он взял верх, далее подскочили два сопровождающих и помогли уложить бунтаря на кровать. Кое – как привязали. Как же он орал, плескался матом и с такой пошлостью, о которой не слыхивал самый прыщавый подросток!

В первую очередь мат летел в сторону медсестры, он её знал, оказывается, так он здесь постоялец. Чтобы хоть как-то его успокоить, женщина вколола ему лошадиную дозу лекарства, но он не утихал, параллельно разбудив соседние палаты, но, как я заметил, остальных это не сильно тревожило. Выхватив от скинхеда по лицу, он немного успокоился, но продолжал ругаться извращённым матом, что и куда он с ней делал и сделал бы сейчас. Женщина покраснела: «Лёша, ну ты же нормальный, что ты такое говоришь».

Но Лёша был далеко не нормальный в этот час и не успокаивался. Красная, как рак, она ушла. Лёша получил ещё и от соседа. Конечно, неправильно бить лежачего со связанными руками, но в этот момент мне тоже хотелось его ударить. Наконец препарат его успокоил, и он замолчал.

Все, кто был не равнодушен к данному действию, благополучно заснули, даже маленький Дима порадовался про себя. Так прошёл ещё день.

На утро мужичину Алексея развязали. Каково же было моё удивление, когда я узнал, что он тихий и скромный электрик с двумя дочерями. С противоположной койки прозвучало: «Как ты себя вёл вчера?».

«Я ничего не помню», пробурчал он. Хороший стандартный ответ. И огромное массивное тело погрузилось в похмельную сонную пелену, присыпанную хорошей дозой препарата.

Утро потихоньку раскачивалось, тремор в руках остался таким же ужасным -завтрак подтвердил это. После утренней трапезы ко мне зашёл Лёха, с которым мы пересекались пару дней назад в коридоре.

– Как дела? – спросил он.

– Тяжко, бредовое состояние после «Галоперидола».

– Ну да, есть такое, – пошагивая на месте и широко улыбаясь, промолвил он.

Зачем ты прыгал-то, вот до этого двое, или, по-моему, трое прыгало, всё деды были какие-то, оно же видишь как, тут не убьёшься, ноги переломаешь только и всё, но лежать, конечно, в Пироговке-так вылечат и опять привезут обратно. Тут же видишь как, вести себя надо адекватно, на примерного смахивать, – улыбчиво сказал он.

– Не знаю, боль тупая была, мысли в кучу, Пироговка – это хорошо, конечно…

Лёха смахивал за главного здесь, наподобие смотрящего в тюрьме, самый разговорчивый и жилистый. С каждым персонально он разговаривал – зачем, откуда, из какого района, за что. Как оказалось, в прошлом он был обычным парнем, жил – не тужил, занимался спортом – поднимал железо, участвовал в соревнованиях, достиг определенных успехов. Так как его натура была склонна к гуляньям и спиртному, он не заметил, как его поглотила эта пучина. Однажды он по каким -то причинам продал квартиру и начал гулять. Деньги были с собой, когда он был в кругу некой компании. Наутро проснувшись, денег он не обнаружил, как и компании, соответственно. Просто – напросто его кинули.

Он впал в ступор и депрессию, на фоне алкоголя все усугубилось, он стал агрессивным и бил всех подряд, сил у него на это хватало. Он хорошо помнит, как его сюда привезли, с его слов, когда его развязали, он бил всех санитаров «с вертухи», с разворота. После лошадиной дозы «Галоперидола» он успокоился. Его кололи две недели, после чего он еле очухался, осознав, что денег нет и идти некуда. Он находился здесь уже шесть месяцев но постоянно твердил, что надо выбираться, решать вопросы.

– А откуда ты, из какого района?

– С Горы, – ответил я.

Нетрудно догадаться, почему наш район назывался Гора, официально – Скоморохова гора. Он находился на холмистой возвышенности, якобы раньше, по одной из версий, в этом месте раз в год на Масленицу собирались скоморохи со всей России и устраивали глобальное гулянье. Также на Горе всех встречает гордая достопримечательность этой местности – ТУ – 104, за штурвалом которого гордо восседает скоморох, который сам об этом не подозревает.

Что у него спрашивать, если мысли с вопросами не лезут в голову, да и, собственно, не охота, в своём бы мире разобраться. Ещё что-то порассказывав мне, он промолвил: «Ещё увидимся». Конечно, по-любому пересечёмся.

Так день шел на убыль. Ужин был в районе шести вечера, что-то кое-как поел, добрался до койки, самочувствие резко ухудшилось…

Голос санитара из коридора: «Крючков, на укол!» Медленно подойдя к очереди за этим зельем, я всё думал, когда же это закончится. Очередь страдала неадекватностью. После дозы стало не по себе, крючило, всё сжималось внутри меня, какое – то тянущее давление внутри головы…

Оставалось одно – тупо терпеть, плюс эта неудобная инквизиторская кровать… Вся внутренняя часть души пропитана несправедливостью и обречённостью, в горле – ком угнетающей мрачности, время медленно перетыкается и растягивается в песочных часах жизни…

Вот и наступило раннее утро. Голова раскалывалась и хотелось покинуть происходящее. Я встал, в глазах – рябь, как на старых мониторах телевизоров, глубокое отчуждение в оставшихся мыслях, зовущих в бесконечность. Мимо шел Лёха, я его подозвал севшим хриплым голосом:

– Подойди.

– Привет, чего тебе?

– Видишь эту подушку, задуши меня ей, сил больше терпеть нет…

– Ты чего, нормально всё будет, потерпи немного.

В начале у него была улыбка, когда он произнёс эти слова, затем, присмотревшись во тьме дождливого пасмурного июльского утра, он увидел, что всё плохо, посмотрел в мои глаза, похлопал меня по плечу и сказал, что жить буду я долго и счастливо, затем опять улыбнулся, что -то пробормотал под нос и пошёл дальше по своим делам.

Ну ладно. Плюхнувшись на скрипучую кровать, поджав ноги, крепко стиснув зубы, я стал терпеть. На завтрак не пошёл, часов в 10 ко мне пришла медсестра, померяла давление, сказала, что в норме, спросила про самочувствие, на что я ей протянул трясущие руки, она посмотрела на них, что- то записала в тетрадь.

– Ещё жалобы есть?

– Болит всё, особенно душа.

– ….

Ничего не ответила и ушла.

Прищурив глаза, я понял, что надо вливаться в действительность, и стал наблюдать за палатой. С неба текла вода, барабаня по подоконнику, рядом с окном лежал Терминатор Серёга. Он теребил крестик и уныло, то и дело ёрзая, смотрел в окно, потом на крестик, опять в окно, затем сказал, немного громко и отчаянно:

– Зачем они нас здесь держат, посадили бы меня в деревню, стал бы картошку копать да морковку садить… а тут что…

– Да уж, лучше картошку садить, – прозвучало напротив. – Молись, Серёжка!

– Да я молюсь, молюсь, да всё не помогает, дядя Саша, дай мне хоть иконку, а то крестик твой не помогает.

– Ишь чего удумал, заставь дурака молиться, он и лоб расшибёт.

Тут некоторые засмеялись, я бы тоже рад, да не до смеха, но хотя бы мозг получает чуть – чуть информации.

– Ну да ладно, на, возьми.

Серёжа радостно вскочил, улыбнулся, взял бумажную заламинированную иконку, лёг, повернулся боком к окну и стал громко причитать: «Господи, помоги, господи, помоги ….»

– Серёжка, потише, а то в лоб получишь! – громко сказал дядя Саша. Тот замолчал и стал ёрзать.

Дядя Саша прибыл к нам сегодня утром из 7 палаты. Эта палата предназначалась для тех, кто здесь находится уже много лет и по каким -то весомым причинам не может попасть на волю.

Гуляя по коридору, я заглянул туда. Это была светлая комната с большими окнами, в ней были тумбочки рядом с кроватями, причем, нормальными кроватями без пружин, с новыми тюфяками, стеллажом с книгами – этакий VIP на просторах маленькой вселенной душевнобольных.

Дядя Саша был типичным 50-летним мужчиной – не худым, не толстым, не высоким, не маленьким. На овале лица были бежево-серые волосы, под которыми прятались две маленькие голубые бусинки, спрятавшиеся в огромных впадинах, на смуглой коже, которые бегали из стороны в сторону, над губой виднелся шрам. Руки его постоянно тряслись, как у алкоголика, только медицинского. Находясь здесь несколько дней, я заметил, что на улицу никого не выпускают на прогулку, хотя на дворе июль месяц. Это было распоряжение главного врача, и, как оказалось, оно было четырёхмесячной давности. Дядя Саша не захотел мириться с таким приказом и объявил голодовку, за что и был сослан во 2 палату, чтоб пройти новый курс вкусных лекарств. С ним постоянно была небольшая ноша в пакете, которая висела на спинке кровати: пара книг, иконки, шахматы, фотоальбом. Последний он показывал тем, кого подпускал близко в свой круг общения- это был старый альбом с фотографиями, сделанными на фотоаппараты конца 90х годов с плёнкой, пару фоток с Поларойда – уникальная вещь в то время. На всех фото были изображены родственники, на которых он указывал пальцем и объяснял, кто есть кто. Как выяснилось позже, дядя Саша смотрел его не реже одного раза в неделю и каждому объяснял то же самое, особенно он любил показывать альбом медсестре, которая давно его знает. Как правило, он садился в кресло санитара, рядом усаживалась на подлокотник медсестра и с чувством, медленной жестикуляцией, мокрыми глазами он показывал тех, кто ему был дорог. Порой не листал фото до конца, плача, уходил и больше не показывал. Возможно, это были его светлые воспоминания, в которых он хотел подольше застрять, раствориться, в эти минуты время останавливалось, хотя его было бесконечно много.