Юрий Валин – Паук у моря (страница 89)

Верн с тревогой косился на друга.

— Никакого сопротивления, — сухо заверил Вольц. — Мы абсолютно невиновны и я верю в справедливость суда Эстерштайна.

— Прекрасно, надевайте «браслеты» и вперед! — «геставец» указал на фургон.

…— Здесь поуютнее, сразу видно — обжито, — проворчал Вольц, озирая внутреннюю обстановку фургона.

— Да, лавки удобнее, — согласился Верн, пытаясь привыкнуть к тяжелым наручникам.

— Мне не понравился этот урод, — едва слышно прошептал Фетте. — Смотрел как на покойников. Похоже, все уже решено.

— Что ж, их план против нашего плана, — шепнул Верн. — Давайте до конца оставаться в рамках приличий. В конце концов, мы армейские офицеры, это обязывает.

— Несомненно! — заверил Вольц, разглядывая наручники и морщась. — Тем более обыскивали нас без всякого усердия, исключительно для проформы. Что с одной стороны хорошо. Но с другой — отвратительнейшее ощущение! Я говорил тебе, Фетте, нет у них в «гесте» красивых фрау. А не помешало бы. Обыск боевого офицера не должен быть формальностью, это редкое, ответственное событие. А они как подходят к этому моменту⁈ Ужасное разгильдяйство, просто позор!

Фургон катил довольно быстро, экипаж был отличный, рессорный. Энергично стучали подковы верховых лошадей. В этом смысле отлажено все у «гесты», приятно слышать. Отреагировали на редкость оперативно: всего-то десять-двенадцать часов прошло, как объявились остатки рейдовиков. Напрасно начальник штаба ругается — сохранился кое-где в фатерлянде истинный дойч-порядок. Жаль, не там где надо он сохранился.

Впрочем, в строгом порядке «гесты» имелись и плюсы. Через равные промежутки времени следовали остановки, давался отдых лошадям и конвою, краткая прогулка для задержанных, вода для питья, половинка лепешки с весьма недурным ломтем мяса. Явная привилегия, Верн точно знал, что «геста» чаще практикует совершенно иное обращение с арестованными. Вот наручники были крайне неудобны, натирали.

На очередной остановке сменили лошадей, но подконвойных здесь не выпускали, даже дверцу-заслонку вентиляционного окошка задраили. То ли для того, чтобы задержанные не видели и не слышали, где произошла остановка, то ли отсекая возможность криков-жалоб задержанных и недоумения местных обитателей.

…И снова дорога, уже ночная, прохладная. Впрочем, господам офицерам было не привыкать — мирно спали, сбившись в кучку на одной лавке. «Вполне приемлемо, бывали ночлеги и похуже» — справедливо отметил начальник штаба.

На рассвете, на дежурной остановке, задержанные получили очередные полу-лепешки. Верн отметил признаки близкой цивилизации: дорога уже приличная, скорее всего это Нордри-бан, вокруг не горы, а предгорья, дымком домашнего очага откуда-то несет. Все же в Хамбур везут, видимо, в центральную тюрьму «гесты». Это плохой, видимо, худший из вариантов. Не хотелось бы о таком думать.

Но, должно быть через час или чуть меньше, конвой свернул с отличной имперской дороги. Колеса загремели по каменистым осыпям, но кучер правил уверенно — явно знал маршрут. Несколько крутых подъемов, и фургон остановился.

Дверь распахнулась:

— Выходи!

Задержанные спрыгнули под прицелами «курц-курцев».

Фургон стоял на краю обрывистого склона, рядом с заброшенной шахтой — обложенный расшатанной старой кладкой провал зиял в пяти шагах. Все было понятно.

Кучер, кряхтя и разминая спину, привязывал лошадей у коновязи. Узколицый «геставец», тоже со стволом в руках, сказал:

— Господа, я уверен, что имею дело с умными людьми. Не доставляйте нам и себе лишних неприятностей. Мои люди прекрасно стреляют, никто из вас не почувствует настоящей боли.

— Это незаконно! — мрачно сказал Вольц. — На каком основании?

«Геставец» поморщился:

— Слушайте, фенрих, вас очень точно характеризуют — вы страшный педант. Хотите формальностей, пожалуйста.

Узколицый открыл аккуратную кожаную папку и зачитал:

— «Решение Имперского суда. За измену фатерлянду, преступный сговор и предательство интересов Эстерштайна, господин обер-фенрих Халлт личный номер… господа фенрихи… личные номера… приговариваются к смертной казни путем повешения. Учитывая смягчающие обстоятельства, экзекуция методом повешения заменена расстрелом. Члены высшего суда… подписи… личная подпись Канцлера… дата… переданное верно, подпись…».

— Взглянуть дайте, — потребовал Вольц. — Что значит «переданное верно»?

— Послушайте, Вольц, каждому занудству должны быть границы. Тут не рынок, вас не собираются мелочно обманывать, — улыбнулся «геставец». — Давайте поскорее заканчивать.

— А последнее желание⁈ — возмутился Фетте.

— Это допустимо. Но тут вам не гаштет, пива, баб не требуйте. Шнапса тоже нет. Выбор более прозаичен: пуля в затылок или в лоб? — пояснил любезный «геставец».

— Это не принципиально, — сказал Верн. — Мы солдаты — откуда прилетит, оттуда прилетит. Но я хотел бы помолиться.

— Искренне верующий? — удивился узколицый. — А вот это про вас в деле не указано.

— Плохо работаете, упускаете. Впрочем, это, видимо, не ваша ошибка. Вот — подержите передо мной — Верн начал доставать из-за верха остатков сорочки шнурок с бусиной-камешком, но наручники мешали.

— Это что за ерунда? Что-то дикарское?– с некоторым любопытством уточнил узколицый.

— Культ Чистого Ручья, там добрые богини, — сумрачно пояснил Верн опускаясь на колени. — Помогите снять, зацепилась же, да еще наручники. Сейчас я…

Любознательный «геставец» шагнул к коленопреклоненному офицеру. Вряд ли он намеревался гуманно помочь одичавшему рейдовику обратить последнюю молитву к неведомому божеству, скорее, собирался отобрать и приобщить к протоколу казни странный амулет. Но это было уже неважно. Верн, наконец, втиснул скованные ладони под рубашку и нащупал рукоять…

…далее пошло без задержек. Почти заслоненный приблизившимся «геставцем» от остальных конвоиров, Верн выдернул пистолетик. Узколицый, нужно отдать должное, среагировал мгновенно — его колено пошло вверх, метя в лицо коварному обер-фенриху. Но Верн дожидаться не стал и от души боднул противника, угодив, так сказать, «чуть ниже живота, чуть выше бедер». Удар макушки, привыкшей носить тяжесть шлема, мгновенно согнул узколицего — конечно, удар был отнюдь не разительным, но дал лишнее мгновение…

…Пистолет выстрелил дважды — стрелять скованными руками было жутко неудобно, но до дальнего нижнего чина «гесты» было всего пять шагов — легкая пуля попала ниже точки торопливо взятого прицела, прошила горло, второй выстрел был еще неудачнее — Верн попал лишь в руку противника, к счастью, в правую, держащую громоздкий тонкоствольный «курц-курц»…

…Пистолет был пуст — там два патрона и было. Но отборные патроны у покойного шпиона-фельдфебеля имелись, не подвели, да и пистолетик для подобных обстоятельств был хорош…

…Господа фенрихи стремительно атаковали противника, как и было договорено — каждый «крайнего по своему флангу». Все происходило мгновенно — ближайший к Фетте «геставец» успел выстрелить, но не в оскаленного, мгновенно сорвавшегося с места фенриха, а в коленопреклоненного изменника — тот явно был главнее, опаснее, да и вообще на него уже и был направлен ствол «курца»…

…попал. Правда, не в успевшего скорчиться Верна, а в спину своего выпрямляющегося узколицего начальника. Тот вздрогнул и выронил оружие — прошедшая навылет пуля непоправимо испортила борт приличного сюртука. Главный «геставец» все равно ударил не очень-то подвижного Верна, но уже не очень точно и сильно, просто кулаком. Ответный удар обер-фенриха скованными руками и никчемным миниатюрным пистолетом вышел вообще смехотворным. Сцепившись, противники упали на землю…

…Фетте снес своего соперника, тот пытался отмахнуться увесистым «курц-курцем», но жесткие быстрые удары крепкого лба разбили лицо «геставца» в кровь, смяли нос в лепешку. Намертво прихватив врага за сюртук, Фетте рычал, бил снова и снова…

…Вольцу пришлось сложнее — на его долю пришелся кучер. Стоял тот дальше всех, времени на отражение мятежного нападения имел уйму. Но оказался слабоволен, да и не имел огнестрела. Завизжал, глянул на «козлы», где, видимо, имелось некое серьезное оружие, понял, что не успеет, и дал деру вверх по склону.

— Стоять! Это приказ! — громовым тоном скомандовал Вольц, несясь следом.

Не подействовало — кучер не оглянулся, только рванул еще быстрее, на ходу зашарил под полой камзола…

…Наручники, сдери им башку, безумно неудобная вещь. Верн, в отличие от противника, не был ранен, пребывал в законной боевой ярости, но скованные руки позволяли лишь противодействовать противнику. «Геставец» тоже был в ярости — еще бы, так попасться — придавливал противника к земле, одновременно доставая свой клинок. Всё, что удавалось Верну — лишь удерживать руку врага под камзолом. Вот сейчас узколицее лицо «геставца» ожило: искаженное яростью, кровавыми пузырями на губах, казалось почти красивым. Тоже, оказывается, молодой, лет двадцать. И ведь такого, даже раненого, слабеющего, не удержишь…

…проклятые наручники делали свое дело, рука врага вывертывалась, высвобождалась. Верн конечность только за рукав камзола и успел прихватить, правда, ткань оказалась весьма добротной. Сейчас выскользнет окончательно…

… враг разом обмяк, ткнулся окровавленным ртом в плечо Верна. Над противниками стоял Фетте, сжимающий двумя руками «курц-курц» — тоже довольно нелепо держал, за кончик ствола.