Юрий Валин – Операция "Берег" (страница 37)

— Бери. И смотри, протянет тебя на улице. Гуляева из второго взвода сегодня в санбат отвезли — кашляет, как из 122-миллиметров.

— Вот! А я предупреждал: в приличной ОМГП непременно должен быть свой медсанвзвод. И приличный фельдшер. Вот как наша товарищ Сорока — у нее строго, без разрешенья хрен кашлянешь.

— Смейся-смейся. Только без бронхитов. Лично я так вообще за дезертирство сочту, — пригрозил суровый лейтенант Олежка. — Поскольку серьезно надеюсь на своего заряжающего.

В ночной стылой темноте сел Митрич на подножку машины, неспешно закурил. Сигарета пахла дивно, даже как-то по-заморски, по-пиратски. Вот славные были времена, веселые. Плавали по морям, ром исчисляли бочками, кричали «карамба!», умирали легко, а валенок и полушубков не носили за полной ненадобностью.

Брехня, конечно, не было никогда легких времен. Бывали времена, когда в легкость люди охотно верят, себя самозабвенно обманывают.

Москва 1941-й, осень.

Имелась у товарища Иванова «бронь» производства, количество зубов, не подлежащее мобилизационному призыву, и ненормированный рабочий день. С августа перешли на рабоче-казарменное положение — задач было поставлено столько, что хоть в восемь рук работай. Съемочная аппаратура, упрощенные фотокинопулеметы, оптические приборы и новые срочные разработки: «проще, больше, еще быстрее, фронту кровь из носу нужно». Домой вырывался раз в неделю. Тесть давно был в командировке — у него тоже специальность не последняя. В семье Гришка еще держался, остальные панически боялись бомбежек, по тревоге начинали хором выть и паниковать. Ладно, теща с малой Сашкой — с них какой спрос? — так и Антонина страху поддавалась.

Возвращался в мастерские, переключал мысли — ящики-чехлы-кофры, грубые, максимально технологичной конструкции. «Митрич, конструкторы просят — лишь бы прибор не побить, с нас же головы снимут. Понятно, что не из чего сейчас футляры делать, но надо…».

Работали.

В середине сентября днем прибежала Тоня, вызвала на проходную:

— Митечка, эвакуируют нас. С папиной службы семьи отправляют, вагоны выделили. Мы поедем, здесь уж совсем жутко. Немцы, говорят, всю Москву затопят.

— Только давай без слез.

Отпросился, наспех собрали шмотки. Детские вещички, посуда, ерунда какая-то в чемоданах. Разве так уезжать нужно? Но было всего полчаса, и царила полная семейная пустота в головах.

Отвез на Казанский. Вагон рыдал, прямо вот весь, целиком и полностью. Только Сашка, обычно и сама не дура поголосить, молчала, видимо, от превеликого изумления. Таращила глаза на руках у тещи, а Гришка, бедняга, в этом бедламе все-таки сопли распустил.

…— Мы сразу напишем, сразу! — кричала Тоня, отпихивая постороннюю, упрямо втискивающуюся в открытое окно, корзину. — Приедем, сразу напишу.

Работа осталась, шла круглосуточно. Писем не было.

В октябре пришел приказ на срочную эвакуацию ЭМЦКТиПБ. Товарищ Иванов оставался в группе организации отправки. Первым свернули и отправили «конструкторское» и полу-готовые образцы аппаратуры, оптику, потом инструменты, станки и материалы.

10 октября навесили замок на опустевшую проходную цеха. Арьергард: шесть человек группы отправки, взгляды от усталости насквозь пустые, бессмысленные. Всё — иссякли до последнего миллиметра люди.

— Товарищи, завтра встречаемся на вокзале. Посадочные пропуска разбираем, товарищи. Митрич, бери.

— Отдай кому-нибудь. Я — в военкомат.

— Ты что⁈ Это же дезертирство! Под суд пойдешь.

— Ну, пусть на фронт делегацией приезжают, арестовывают. Брось, Пашка, вот чего вдаль мне кататься? Там у вас столяры найдутся, сейчас техзадания простые, невелико уменье из третьесортной фанеры «гробы» сколачивать. А мне сейчас винтовка в руках уместнее, все ж помню, как затвором щелкать.

Писем всё не было. Блуждали где-то эшелон и почта эвакуированных…

Сутки проспал, взял ватник и вещмешок. Проверил почтовый ящик — пусто. Ладно.

Москва. Осень 1941. Барикада у Смоленской.

В военкомате особо заглядывать в зубы не стали — не та ситуация. Но на «бронь» указали:

— Не имеем права мобилизовать. Возвращайтесь на производство, товарищ Иванов.

— Так свернулся и уехал наш цех, нету уже предприятия. Что мне, дома сидеть или анархическим самоходом топать на передовую? Тут, нынче, оно и недалече, а, товарищ капитан?

— Погодите с самодеятельностью. Раз такая ситуация, укажем, что доброволец, а раз еще и сознательный, опытный, из рабочих… Прямо сегодня к службе приступите.

Попал в отряд усиления — наскоро собрали из москвичей, отдали под командование кадровых сержантов и милиционеров. По сути, усиленный патруль, дело в военное время самое понятное и естественное. Только Москва стала уж совсем непонятная: вся в баррикадах и мешках с песком, темная и жуткая, с заунывным воем сирен воздушной тревоги. Метро встало, бурлили переполненные вокзалы, уходили с них переполненные эшелоны. Гнал по восточному забитому шоссе Энтузиастов хаотичный поток машин: груженные станками и архивами, узлами с барахлом, чемоданами и комодами. В голос орали-надрывались в толпе у магазинов паникеры и провокаторы, суетливо растаскивали граждане по домам муку и крупы — где розданные завмагами, где попросту вытащенные из взломанных складов. На Садовом в жопу пьяный интендант-армеец прямо с машины раздавал в протянутые руки консервы и водку:

— Берите! Всё берите! Хоть не пропадет. Эх, тетка, да бери еще бутылку…

Патрули анархию пресекали, иной раз жестоко. Но патрулей было мало. И с бойцами патрулей иной раз случалось как с той водкой — только что была, да навсегда исчезла. Дни были такие шаткие — качается-балансирует человек или город на лезвии судьбы, дунь — рухнет, да навечно сгинет.

Но Иванову с патрулем повезло — от милиции имелся сержант Турбулин, человек серьезный, немолодой, до дна души московский и милицейский. Остальные кто как — в полу-гражданской одежде, без опыта, одуревшие от происходящего, с непривычными большинству «трехлинейками» на плече и россыпью патронов в кармане. Младший сержант из армейских — так его вообще кинули из снабжения, тот трусил откровенно. Дня через два герой-кадровик исчез, потом еще один парень утек бессловесно, но остальные службу держали.

Шутила судьба: полжизни Митька Иванов от патрулей и органов шарахался, ужом выворачивался, а теперь сам с красной повязкой на рукаве устало бухал сапогами по мостовой, распугивал блатных и засланных, пресекал провокации и криминал.

Пресекать приходилось и всерьез — из винтовки. В перестрелке двоих шальных хлопцев уложили — те из «шпалеров» бить вздумали — с ними ладно, то в горячке, они стреляют — патруль в ответ. Вот в Козловском переулке бандита взяли на горячем: зарезал дамочку в подъезде за «котлы»[9] золотые и ношеное пальто с лисой. Выволокли во двор, тот орет:

— Думаете, вонючие гапки[10], ваша взяла⁈ Да меня завтра немцы выпустят. Кончилось ваше время!

Толкнули к стене, отпустили и отступили. Сержант Турбулин глянул на своих патрульных:

— Кто готов?

Костик Сержин — вчерашний школьник, глаза сумасшедшие, лихорадочные:

— Он бандит! Рука не дрогнет!

Митрич отпихнул сопляка в сторону:

— Уйди, шибко рукастый. Молод еще так пачкаться.

Пнул задержанного, разворачивая мордой к стене. А «хунхуз»[11] всё не верил, визжал с сумасшедшим торжеством:

— А я не побегу! Даже не подумаю. Не купите! Ведите в отделение, мосеры тухлые. Завтра немцы…

— По законам военного времени… — начал, напрягая голос, Турбулин.

Ствол винтовки почти упирался в дергающийся затылок бандита. Нажал палец спуск, дохнула «трехлинейка» огнем — и кончено дело. Возвращались былые времена.

Выходили со двора, оставив у стены вытянувшееся тело бандита. Турбулин глухо сказал:

— Ты, Иванов, чугунный. Где воевал?

— Ой, не тереби, сержант. Оно мне не в радость, — только и ответил Митрич.

Вот так, кладя врагов под заборами, возвращая матом и прикладами разум паникующим гражданам, и вернули порядок на московские улицы. Понятно, не только усиленных патрулей в том заслуга, но как без них? Тяжелые дни, тяжелые задачи. Когда в конце ноября направили красноармейца Иванова в нормальную формирующуюся часть, вздохнулось Дмитрию много спокойнее.

А 3-я Коммунистическая ДНО[12] тогда уже доформировывалась в корпусах Пищевого института.

15.03.1945. Восточная Пруссия

Сформирована и готова была к делу Особая Механизированная Группа Поддержки — ну, насколько может быть готова к делу только что созданная отдельная часть. Успел лейтенант Терсков с экипажем смениться с наряда, чуть передохнуть, потом трое суток возились с машиной, получили долгожданное пополнение в экипаж. А еще товарищ Терсков скоропалительно получил звание «старшего лейтенанта» и должность командира взвода. Дело не то что новое, но все ж ответственное, тут немного занервничаешь.

Но нервничать было некогда: на следующий день отряд подняли по тревоге, поставили задачу на марш.

Двигались маршевой колонной — маневр не такой простой, как кажется. Танк с бортовой «двойкой» и установленными экранами — ставший малость похожий на толстенького ежа — двигался третьим, сразу за машиной командира отрядной танковой роты и полугусеничным вездеходом из трофейных, с установленным немецким же автоматическим 20-миллиметрвым «эрликоном»[13]. На корпусе вездехода сияли крупные советские звезды, нанесенные свежей краской. А самыми головными катили разведчики, на легкой немецкой драндулетке и двух мотоциклах.