Юрий Валин – Операция "Берег" (страница 24)
— Пламбир? А що то такое? Не брешешь ли? — сомневается Прилучко.
— Вот же ты село селом. Пломбир — это зажим такой для свинцовых пломб. Их на нитку навешивают и мешок опечатывают. Для отчетности и сохранности.
— А, понял! Я бачил таке! — радуется пообтершийся наводчик.
Командир и стрелок-радист смотрят на деда.
— Чо такое? Вы пломбир не видали? — удивляется Митрич.
— Видали. Здесь-то он причем?
— Да вы корпусную газету читаете ли? Надо же информироваться, дорогие товарищи. Там же четко: есть сведения о появлении высшего немецкого генералитета и лично гад-фюрера в полосе наступления нашего фронта. В случаи поимки: не портить, не лупить, немедля упаковать и опечатать для отправки скоростным «дугласом» в Москву. Там еще про премию упоминалось…
Хрустов в голос ржет, Олег не выдерживает и тоже фыркает.
— Чо? Не верите? Да я сам в госпитале читал, — возмущается Митрич.
Наверное, это и выручило. Именно «верите — не верите». Поскольку «Москва слезам не верит» — с детства знакомая присказка.
Москва осталась в детстве, а про Питер-Петроград имелись иные поговорки, которые Митька спешно заучивать не собирался. Старой истины вполне хватало. Да и опыт подсказывал — спешка редко нужна.
Иванову шел пятнадцатый год, губа заросла, зубов не прибавилось, но уродливый провал с остатками пеньков-корней уже не так бросался в глаза. Поначалу в бывшей столице было сложно, но тут всё в сравнении — сутками идти никуда не надо, да еще весна на дворе в разгаре, что много веселее.
Одиночке, да еще без «парабеллума», жить сложновато. Опыт был, нужны были документы и план на будущее. Митька знал, что растет — оно и по рукавам видно, да и по взглядам окружающих. Начинают граждане опасаться — одно дело мальчишка, другое — битый подросток с недобрым взглядом. Время-то лихое — в переулке, а то и в парадной зазевавшегося гражданина петроградца мимоходом прирежут — никто даже и не удивится.
А со взглядом Митька ничего поделать не мог. Пугал людей взгляд. Может, в гримерной, да перед зеркалом можно было с этой бедой поработать и управиться, но где нынче Иванов, а где чудесные гримерные съемочных павильонов Ханжонкова? Нечего и вспоминать.
Обитал на недействующей фабрике на Кожевенной линии, с шайками беспризорников поддерживал нейтралитет — те особо не лезли, тоже опыта хватало — во взглядах мимо ходящих человеков разбирались. Подрабатывал, иной раз даже чуток по специальности. Но брать чужого человека в артель — ну кто же рискнет? А тут чужачок еще, и явно недобрый. Жить было голодно, да и лето уходило.
Варил на костерке свеклу — крысиные хвосты, а не свеколка. Через заваленный вход окликнули:
— Эй, добрый человек, не помешаем? Пусти руки погреть, у нас хлебец есть.
Митька пожал плечами: кусок трубы лежал между кирпичами, ножичек наготове в кармане. Чего терять бездомному человеку, кроме недоваренных «хвостов»? Вряд ли ими соблазнятся.
— Проходите, грейтесь, не жалко.
Подошли двое — парни немногим старше Иванова, но одеты добротно и явно сытые. Точно, и хлеб есть, даже сахара пара кусков. Поговорили за погоду и облавы, потом конопатый парень сказал:
— Ты же Митрий? Есть слух, что столяришь.
— Чуток могу.
— Работка есть. Не обидим, правда, попозжей сможем расплатиться. Ты как насчет волын и пушек? Не пугливый?
Вопрос был смешной. У Митьки страха вообще не имелось, а уж к оружию…. Шутит конопатый паря.
Тот первый заказ действительно смешным был. Три винтовочных обреза, на всех ложи попорчены, одна так и вообще обгоревшая. Что за история с несчастными винтарями приключилась, не особо понятно, зато понятно, что стрелять коротыги могут, вот попасть из них в таком состоянии едва ли выйдет.
И некоторый инструмент нашелся, и место для работы. Материал Митька подобрал, вырезал-выпилил. Время имелось, уже дожидаясь, когда заберут, накатал риски-насечки на рукояти.
Пришли:
— Ого! Дык прямо маузеры. Могешь!
— Надо бы пропитать дерево. Мигом засалится.
— Найдем, пропитаем. Э, да ты хоть и беззубый, но рукастый.
Так оно и пошло. Имел свою комнату-мастерскую, верстак, инструменты с тисками, вид на речку из низких окон. Зажилось сытно, с водочкой и граммофоном, да и риск невелик, пусть и доля за работу не самая великая. Но ценили, не обманывали. Из трех померших «наганов» один живой ствол собрать, патроны рассортировать, понадежнее отобрать, пружину ударника поменять, да мало ли…. Хватало работы. Едва ли товарищ Гончар этот созидательный труд одобрил бы, вовсе не к тому Особый эскадрон шел, дорогу в светлое будущее прорубал. Но где Гончар, где эскадрон…. Один Дмитрий Иванов — вон с отверткой да долотом в тихой комнате сидит.
Прогуливался Митрич часовым — батальонное хозяйство белело под свежим снежным саваном, а снег всё шел — неспешный, сыроватый, как все в Пруссии. И мысли были ровно такие же. Вот валенки можно было не одевать, и без них не холодно. А насчет винтовки хлопцы неправы, «автомат, автомат, это ж скорострельность, прогресс…». Ну, прогресс в иных делах хорош, а если тебе без суеты и треска надобно точно свалить врага, так что винтовочку заменит? Мало ли что «по штату не положено». Впрочем, в бою винтовка непременно подвернется, тут гадать нечего.
Да гадать и вообще нечего, все ясно. Вон за липами старинными дорога — всё чаще идет техника и повозки, где-то там у моря, у окруженного Кёнигсберга, сливаются неиссякаемые потоки снабжения, сдает подвоз снаряды, харч и горючку, входят в дело свежие бойцы пополнений. Там ведь даже не один «котел», несколько попыхивают-варятся, и не особо поддаются[5].
А здесь тихо, на кожухе ствола автомата снежинки медленно тают.
Митрич смахнул снег. Под плащ-палатку оружие убрать, что ли? Не, начальство ходит, непременно возбухнут, им сейчас скучно.
А тогда начальства не было. Главарь был — Костя-Тычок…
Катился по стране НЭП — новый, экономический, скользко-политический, жирный-пьяный. И многих граждан это удивляло да возмущало. Но многих и радовало. К примеру, понятно, что бандитствовать в сытные и богатые времена много приятнее. Нет, далеко не все в Советской стране тогда были бандитами и нэпманами, но эти две прослойки нового общества очень плотно озадачивались друг другом.
Паспорт Дмитрий уже имел — на имя уроженца города Торжка гражданина Иванцова Дмитрия Олеговича. Документ не нравился: и отчеством чужим, и фамилией смехотворной, но главное — качеством исполнения. Так-то еще сойдет, но проверят по серьезному поводу — видно же, что «липа» голимая. Паспорт надо было бы поменять, а еще нужнее зубы вставить. Откликаться на кликуху Дырный парень привык, против правды не попрешь, но особого удовольствия «дырность» не доставляла, да и попросту проблем с провалом в челюсти было много. Костя-Тычок к зубнику водил, приценивались — для хороших зубов требовалось подкопить червонцев, и материал чтобы достали. Народ в банде ржал: советовал сразу зубищи червонного золота ставить, но то было чересчур.
На дела фартовые сам-лично Митя-Дырный ходил не очень часто. Город знал неважно, и при шухере это обстоятельство могло нехорошо обернуться. Да и не имелось азарта — парни аж пьянели, бесстрашием друг перед другом щеголяли. Ну, тут жизненный опыт виноват — чего они видели, кроме подвига: «это налет, здрасте, кидай сюда „котлы“ без всякой страсти!». Ствол шпалера в ноздрю торгашу ввинчивать, это не из пулемета в упор крыть — там ведь и отвечают от души, а не жиром и ссаками со страху в брюки капают. В сущности — скукота и пустой хай эти налеты.
Но приходилось ходить на дела, не без этого. Дверь вскрыть, окно по-тихому расстеклить — в этом Митя-Дырный толк знал. Имел в пиджаке и «браунинг»№ 2, перебрал ствол лично, утерянную «щечку» выточил, на рукоять поставил, интересная машинка, для города вполне ловкая.
Банда была невелика, «серьезным» людям дорогу не перебегала, за лаврами Котова и Лёньки Пантелеева[6] не гналась — тех уже кончила власть или вот-вот постреляет. Костя-Тычок был человеком грамотным, дело бандитское тонко чувствующим. Истерить и с марафетом перебарщивать не любил. Талант, можно сказать. Уже под тридцать годков, опыт в жизни есть, рассудительность и уменье соратников убеждать — тоже. Поговорит, на спор вздорный и гонорный нарвется, только плечами пожмет «ну, сам смотри, паря». Дня два-три — глянешь, а нет «пари», сгинул. Может, метнулся куда-то, пощедрей фортуну искать вздумал, а может, где на дно прилег — рек и заливов в Петрограде не счесть, и упаси нас бог высчитывать, что там в мути на дне покоится.
Митрий на жизнь не жаловался, большую долю себе не требовал, делом занимался. За что и ценили. Кроме как хапнуть да нахрапить побольше, добычу же и скинуть с выгодой имеет смысл. А в этом деле исправность притарабаненного ночью граммофона, отчищенное и выправленное серебро, заново отполированная с подправленной инкрустацией шкатулка разом в цене взлетают — барыгам-скупщикам потыкать в нос качеством товара вполне можно. Занят был Митрий-Дырный.
Обитали тогда на Васильевском. От главных линий в чинном отдалении, тихо, с документами почти порядок, весь дом под бандой, особо разгульных пиров и гулянок Костя не допускал, но водка, музыка, девчонки-наводчицы — это имелось почти каждодневно, если серьезного дела вечером не предвиделось. Шторы запахнули, наливай, да отдыхай сколько душе угодно.