Юрий Уленгов – Ссыльный (страница 48)

Тварь прыгнула следом.

Прыгнула — и с размаху, всей своей чудовищной тушей, обрушилась прямо в центр трясины, подняв мириады брызг. Трясина приняла её с жадным чавканьем и держала, как держит капкан медведя, с каждой секундой засасывая всё глубже.

Вот только в последний момент, уже уходя под воду, тварь успела выбросить лапу — и сграбастала меня за ногу.

Чудовищные когти сомкнулись на моей щиколотке, тварь дёрнула — и я упал. Ударился грудью о кочку, пополз… Пальцы рвали мох, хватались за корни, скользили, но сделать я не мог ничего: монстр был слишком силён. Тварь уходила в трясину, но хотела забрать меня с собой.

И это у неё, разбери её черт, получалось!

Взвыв от ужаса, я выхватил саблю, извернулся и что было сил рубанул держащую меня лапу — по запястью, туда, где пальцы с ужасными когтями переходили в предплечье. Клинок вошёл в мёртвую плоть, хрустнул о кость, едва не застрял. Рванул, ударил снова — по тому же месту. И ещё раз. И ещё! Мох под локтями разъезжался, ноги тянуло вниз, трясина жадно чавкала, и от твари на поверхности остался один гребень: жёлтый, мокрый, медленно уходящий в чёрную жижу.

Понимая, что в следующий миг я сам соскользну в тёмную жижу, и тогда мне уже никто не поможет, я яростно вскрикнул, размахнулся и ударил саблей в четвёртый раз. Послышался хруст, рука переломилась в кости, и, оставив пальцы сомкнутыми у меня на сапоге, тварь с бульканьем скрылась под водой. Некоторое время вода колыхалась, словно под её гладью шло настоящее сражение, но вскоре всё затихло.

Булькнуло — крупно, утробно. И всё.

— Уф…

Пинком сбросив с ноги всё ещё цеплявшуюся за сапог лапу, я, обессилев, повалился на спину.

Я лежал на кочке на спине, разбросав руки. Мокрый, грязный, ободранный. Грудь ходила ходуном, в горле хрипело, рёбра опять болели так, будто по ним проехала телега. Сабля лежала рядом, в бурой дряни по самую рукоять… Но тем не менее, я победил. Победил ужасную тварь, ушёл с острова, унеся с собой его секреты, и прихватив кое-что ещё. Что-то, чьё назначение мне ещё предстоит разгадать.

Надо мной висело тёмное апрельское небо, и звёзды на нём горели ярко и близко, как будто кто-то рассыпал по чёрному бархату горсть серебряных монет. Вокруг было тихо, только сверчки стрекотали где-то далеко да тихонько шевелилась в заводях вода.

Я лежал, смотрел на звёзды и думал, что давно не видел неба таким красивым. Да что там говорить — за всеми хлопотами и заботами я и вовсе забыл на него смотреть! А оно ведь — вот оно. Низкое, близкое, рукой подать…

Я счастливо засмеялся равнодушно глядящим на меня звёздам, нашарил саблю и сел на кочке.

Пора собираться. Путь впереди лежал неблизкий.

Когда впереди показались крыши Малого Днища, стояла глубокая ночь. Луна висела над лесом, бледная и равнодушная, и в её свете деревня выглядела так, словно её нарисовали серебром по чёрному. Частокол, крыши, дымок из труб…

Странное дело — ещё недавно я проклинал это место, а теперь при виде косых ворот и кривых изб что-то отпустило в груди, и стало легче дышать. Даже рёбра вроде поутихли.

Я шёл по дороге, подволакивая ногу, грязный, уставший, и думал о том, что ещё никогда и ни о чём мне не мечталось так яростно, как сейчас о доброй чарке свекольного первача. Отцовские письма, «Некроника» в кожаном переплёте, зелёный камень на серебряной цепи, висящий под сюртуком — всё потом.

А сейчас… Завалиться к Ерофеичу, под его встревоженное причитание выпросить у Марфы баньку, смыть с себя болотную грязь, а потом напиться. Вдрызг, так, чтоб не осталось сил дойти до дома. Упасть на худую перину за занавеской у Ерофеича и проспать до утра. Без утопцев, секретов, чудовищных тварей, прыгающих по болоту, как по суше… Небогатые, прямо скажем, запросы для дворянина и барина. Но после сегодняшнего дня хватило бы и этого.

Вот только моим мечтам сбыться было не суждено.

Шум я, утомлённый на редкость тяжёлым днём, услышал, только повернув к воротам. Голоса, много голосов. И звучали они незнакомо. Потом я разглядел в лунном свете несколько телег с впряжёнными лошадьми. На телегах сидели незнакомые бабы, закутанные в платки, и прижимали к себе детей. Дети плакали — не громко, а устало, измученно, как плачут от бессилия, а не от испуга. Старики горбились рядом, молча, с пустыми лицами. А у самых ворот, сбившись в кучу, стояли мужики — человек десять, с котомками, вооружённые — кто с топором, кто с рогатиной, кто ещё с чем. Мужики громко о чём-то спорили.

Вернее, спорили двое. Остальные стояли и слушали.

Я протиснулся через толпу и узнал в одном из спорщиков Ерофеича. Мой староста стоял по ту сторону ворот, в щели между створками, и загораживал проход собственным телом. Рядом маячили Григорий со штуцером и Егор с фузеей — молчаливые, невозмутимые, но с полными решимости лицами.

Напротив Ерофеича стоял мужик — невысокий, крепкий, круглолицый и светловолосый. Под охотничьей курткой и странной круглой шапкой виднелась подпоясанная кушаком вышитая рубаха, на плече висел… Лук. Самый настоящий, всамделишный охотничий лук! Я даже глаза протёр, но лук никуда не делся. Как никуда не делся и колчан со стрелами, и топорик на правом бедре, и большой охотничий нож — на левом. Лицо у неизвестного было обветренным и усталым.

— Да я тебе в пятый раз говорю — не велено никого пущать! — почти кричал Ерофеич — не понимаешь русским языком, что ли?

— Да у меня тут бабы и дети, башка ты соломенная! — охотник ткнул рукой за спину. — Куда нам деваться посреди ночи⁈

— Да куда хотите, туда и девайтесь! — Ерофеич побагровел, но стоял насмерть. — Не велено! Без барина никого не пущу!

— Так зови барина! — кажется, охотник начинал выходить из себя. — Мы сами с ним потолкуем!

— А нет его! Уехал!

— Куда уехал⁈

— А не твоего ума дело, куда барин ездит! А без барина пущать не велено!

Кажется, диалог угрожал зайти на очередной круг, и я решил вмешаться, пока здесь не началось смертоубийство.

— В чём дело, Ерофеич? — спросил я, выступив из темноты и подойдя к воротам. — Здесь я. Выкладывай, что тут у вас творится.

Ерофеич обернулся — и лицо у него поехало. Побелел, покраснел, покраснел, потом расплылся в такой широкой улыбке будто ему Марфа сама бутыль свекольной поднесла.

— Барин! — выдохнул он. — Ляксандр Ляксеич! Живой! Господи, живой!

— Живой, — буркнул я. — Не голоси. Что у вас тут за дела?

Охотник повернулся ко мне. Оглядел — быстро, цепко, внимательно. Если его и удивил мой внешний вид — барин, весь в грязи, с ног до головы перепачканный жидкой грязью да болотной тиной, — виду он не подал.

— Здравия желаю, — поздоровался он. — Вы здешний барин будете?

— Буду, — кивнул я. — Дубравин Александр Алексеевич. Вы кто такие? Чего надобно? — спросил я, быть может чуть строже, чем следовало бы.

— Беженцы мы, ваше благородие. Из Валуек. Прошлой ночью мертвяк полез — пожрал всех, и барина нашего тоже. Вот, — он кивнул на телеги, на баб, на детей, — все, кто остался. Шли весь день, ночлега ищем.

Я посмотрел на людей за его спиной. Баб десятка полтора, детей с дюжину да мужиков человек десять. Много. Почти как у меня в Малом Днище-то. Целая деревня, снявшаяся с места и бредущая по ночной дороге.

— Как же получилось, что мертвяк напал и пожрал всех, а вы целой деревней отбиться не смогли? Сколько вас тут?

— Тридцать человек, ваше благородие. Может, чуть поболе, — спокойно отвечал охотник. — Все, кто остались. А всего в Валуйках душ под сто пятьдесят было… Упокой, господи, души их грешные.

— Сто пятьдесят? И вы отбиться не сумели? — я не мог поверить своим ушам.

— Сложно отбиться полутора сотням от пяти, — мрачно проговорил мужик. — А то и семи…

— Сколько???

— Мертвяков-то? — переспросил он, хмыкнув. — Говорю же — голов пятьсот, ваше благородие. А то и поболе. Не считали, знаете ли. Некогда было.

Пятьсот⁈

Ерофеич, стоявший рядом, посмотрел на меня круглыми глазами. Я посмотрел на него.

— Беда, барин, — проговорил он тихо. — Не иначе — орда идёт.

Мне стало не по себе.

Не так давно меньше десятка мертвяков, пролезших сквозь дыру в заборе, для нас проблемой были. А тут — пятьсот. Орда. Явление, о котором старые вояки в салонах рассказывать любили, да только не все спешить им верили. Думали, привирают для красного словца. И — вот оно. Нате, Александр Алексееич. Кушайте, не обляпайтесь…

Валуйки, если я верно помнил карту, лежали верстах в тридцати к югу. Стало быть…

— С юга пришли мертвяки, — будто подслушав мои мысли, проговорил охотник. — Слыхали мы, там люди пропадали, хутора мертвяк вырезал… Да только значения не придавали. И вот, пожалуйте, дождались. Будто бы из самой чащобы они на север прут. Будто зовёт их кто-то…

Я вздохнул. На север, значит. То есть в нашу сторону.

Замечательно.

— Ерофеич, — повернулся я к старосте. — Открывай ворота. Всех впустить. Баб и детей — по избам разместить, накормить. Мужиков… Придумай, что-то тоже. Караулам — не спать, смотреть во все глаза. А ты… — я посмотрел на охотника. — Ты, стало быть, за старшего у своих?

— Вышло так, — пожал он плечами.

— Присмотри, чтоб твоих разместили, никого не обидели. А утром… Утром поговорим. Расскажешь, как дело было.

— Спасибо, барин, — серьёзно кивнул тот. — Спасибо. Век не забудем.

— Угу, — рассеянно кивнул я. «Век»… Прожить бы век-тот… Оно и раньше сомневался, что получится, а уж теперь…