Юрий Уленгов – Ссыльный (страница 44)

Шаг назад. Ещё один. Воды теперь было по пояс — уже легче, уже можно замахнуться как следует.

Второй оказался быстрее, чем я ожидал. Прыгнул на меня, заставив отшатнуться, вцепился в ремень штуцера на плече и потянул на себя, да с такой силой, что ремень врезался мне в шею и я едва не потерял равновесие. Тварь оказалась вплотную — рыбьи глаза глянули на меня, из распахнутого чёрного рта пахнуло вонью.

Отшатнувшись, я отвёл руку и ткнул остриём сабли в глазницу. Клинок вошёл до половины, в утопцевой башке что-то мокро хрустнуло, тварь дёрнулась и обмякла, повиснув на мне всей тяжестью, как пьяный собутыльник. Я дёрнул саблю, одновременно пихнув утопца в грудь и высвободив саблю, сделал два быстрых шага вперёд, к берегу. Воды стало по бедро, дно — твёрже, до берега — рукой подать. Вот только и утопцы времени зря не теряли.

Третий и четвёртый полезли на меня одновременно. Крупный — спереди, тот, что поменьше — чуть левее, заходя сбоку. Крупный двигался на удивление шустро для мертвяка: загребал, отталкивался от кочек, почти плыл, и морда у него была жуть какая целеустремлённая. Я его подпустил ближе, рубанул горизонтально — и попал по шее. Отсечь башку не удалось, клинок завяз на полпути, тварь дёрнулась, замолотила руками, забулькала и потащила меня вместе с саблей обратно на глубину.

И сию же секунду четвёртый, воспользовавшись моментом, ухватил меня за локоть и рванул на себя. Да чтоб тебя!

Я потерял опору, оступился, хлебнул воды, и оба непокойца навалились разом. Несколько секунд я барахтался под водой, отбиваясь от двух тварей сразу. Одной рукой пытался выдрать саблю из шеи одного, другой — удержать второго, который целил мне зубами в горло. Поддав коленом в грудь мертвяка, я стряхнул, наконец, его с клинка, развернулся и рубанул второго. На этот раз вполне успешно. Клинок развалил гнилую черепушку, я развернулся и всадил саблю под челюсть первому, который как раз рванулся ко мне.

Готовы.

Отплёвываясь от болотной жижи и ругаясь, на чём свет стоит, я выпрямился и сделал три быстрых шага вперёд. Берег! Ну, наконец-то! Что ж, твари мерзкие, теперь идите сюда! Теперь у нас с вами разговор другой будет!

Мертвяк выпрямился и прыгнул на меня с мелководья большой лягушкой. Я просто отступил в сторону, и когда он приземлился на четвереньки, пролетев мимо, просто и без затей рубанул сверху по худой шее. Хрустнуло, чавкнуло. И ещё один мертвяк замер, трепыхнувшись под конец.

Последний утопец выбрался на берег, и, пошатываясь, шагнул ко мне. Я, будто красуясь, встал в фехтовальную позицию, зачем-то сделал финт, и с разворота рубанул мертвяка по шее.

— Никак вы, м-мать, не научитесь! — выдохнул я, глядя, как отрубленная голова катится по пологому берегу к воде. — … что не хрен на человека лезть, когда у него добрая сабля с собой! — закончил я, наконец, свою мысль. И, выдохнув, огляделся.

Вот теперь стало тихо.

Я стоял, уперев руки в колени, судорожно дышал и никак не мог отдышаться. Лёгкие горели, в горле стоял вкус болотной тухлятины, с клинка на траву капала бурая, тягучая жижа. У берега лениво и мирно плескалась вода, по которой расплывались бурые пятна.

Я выпрямился, сплюнул и вытер саблю о траву. Что ж, до острова я добрался. Вот только страшно подумать, чем закончится визит, если так выглядит встречающая делегация. Посмотрев на болото, я с тоской представив себе обратный путь, выругался под нос и пошёл искать место посуше.

Искомое я нашёл шагах в пятидесяти от берега — небольшой пятачок утоптанной земли между корнями старой ольхи. Добравшись до него, я скинул ранец и прислонился к стволу. Руки тряслись, пальцы не слушались — будто мало мне самих утопцев, так ещё и апрельская водичка не располагала к купанию, и сейчас, когда отпускала горячка боя, меня начало потряхивать от холода. Повозившись с ремнями, я расстегнул ранец, откинул клапан и полез внутрь. Все три пистолета оказались сухими.

Я проверил каждый: осмотрел замки, пощёлкал курками, убедился, что порох не отсырел — годится. Все три готовы к бою. Повезло. Ещё бы чуть дольше в той жиже побарахтался — и никакая бумага не спасла бы.

Я рассовал Лепажи по карманам сюртука, терцероль привычным движением сунул в жилетный карман, и мне сразу стало спокойнее. С пистолетами на теле этот мир выглядел не таким уж скверным.

Потом я занялся штуцером. Вытряхнул намокший заряд шомполом, протёр ствол, полку и огниво тряпицей, зарядил заново. Порядок.

Теперь можно и передохнуть.

Я привалился спиной к стволу ольхи и с минуту просто сидел, глядя перед собой. Рёбра ныли так, что каждый вдох давался со скрипом, руки гудели, ноги казались чужими… Устал, как собака. Как собака, которую сначала топили, а потом заставили драться с шестью мертвяками по грудь в болоте.

Подтянув к себе ранец, я порылся в нём и достал из него фляжку, которую мне передала ещё перед отъездом к Козодоеву Настасья. Для бодрости духа и от боли в рёбрах, значит? Что же, немного бодрости духа мне не повредит…

Вытащив пробку, я отхлебнул отвара.

Ух!

Внутри оказалась такая горькая, ядрёная полынь, что скулы свело, а на глазах выступили натуральные слёзы — будто мне не отвар дали, а уксусу плеснули. Я скривился и едва не выплюнул обратно, однако проглотил, потому что плеваться Настасьиным трудом было бы совсем уж свинством. Но вкус… Ну, спасибо, Настасья Батьковна, удружила… Или это розыгрыш такой?

Однако уже через несколько секунд я забыл о своих подозрениях, потому что отвар начал действовать.

От горла вниз пошло тепло, по груди, разлилось по рёбрам и по спине, и боль — та самая, постоянная, привычная, ставшая уже чуть ли не частью меня, — вдруг взяла и отступила. Не исчезла совсем, но отошла, как отходит зубная после хорошего глотка водки, только без дурноты и без звона в ушах. Руки перестали трястись, рёбра замолчали, а усталость — тяжёлая, свинцовая, от которой хотелось лечь прямо тут и более не шевелиться — сползла с плеч, словно кто-то снял с меня мокрую шинель.

Я осторожно повернул корпус, ожидая привычной боли в левом боку. Ничего. Пошевелил пальцами, покрутил кистями — работали, не дрожали. Как будто и не было ни болота, ни шестерых утопцев. Да уж. Даже совестно за свои первые мысли стало…

— Надо бы сказать Настасье спасибо ещё раз, — пробормотал я, заткнул фляжку и убрал в ранец. Подтянув ремни, я закинул ранец на спину, перехватил штуцер поудобнее и двинулся к лесу, который начинался шагах в ста от берега и выглядел так, будто туда не заглядывало ни одно живое существо со времён сотворения мира.

Впечатление, надо сказать, не обмануло. Едва я шагнул под кроны, стало темно, как в комнате с наглухо закрытыми ставнями, куда свет пробивается только через щели.

Кроны смыкались плотно, и то немногое, что сквозь них просачивалось, было зеленоватым и тусклым, отчего казалось, что идёшь по дну заросшего пруда. Деревья росли тесно, обвешанные лишайником до самых нижних ветвей, между ними путались папоротники и поваленные стволы, а мох под ногами был таким густым и мягким, что глотал шаги — я двигался совершенно бесшумно, как призрак у меня в доме. Воздух стоял тяжёлый, сладковатый, от него першило в горле и хотелось дышать неглубоко.

Шёл я медленно, со штуцером наготове, то и дело останавливаясь — нервы после утопцев были ни к чёрту, и каждый шорох бил по ним, как кремнём по огниву. Справа что-то треснуло — и я замер, вскинув ствол, простоял с минуту, вглядываясь в переплетение стволов, но, так ничего и не обнаружив, пошёл дальше. Слева хрустнуло — опять замер, опять ничего, только лишайник свисает с ветвей и покачивается, хотя ветра нет и в помине.

Ощущение было такое, будто лес дышал — медленно, сонно, притворяясь спящим, — и я ругнулся про себя, опустил штуцер и дальше пошёл уже не останавливаясь. Если тут что-то и водится — оно бы давно уже полезло, а если нет — нечего дёргаться и пугать самого себя.

Лес тянулся, тянулся и тянулся, однообразный, тёмный, и ни черта в нём не менялось — те же стволы, тот же мох, тот же папоротник, и ни тропы, ни просвета, ни единого ориентира. Направление я держал по наитию. Заблудиться на острове, пусть даже и в версту размером — это нужно обладать совершенно особенным дарованием. Впрочем, судя по тому, как складывался мой день, именно такого дарования мне было не занимать.

Тропинку я чуть было не прошёл мимо. Сделал шагов пять, и что-то заставило вернуться — не знаю что, может быть, тот самый дар, который гудел с тех пор, как я ступил на остров, а может, просто глаз зацепился.

Еле заметная, заросшая мхом и травой, тропинка проступала под ногами, слишком прямая и ровная для звериной, с небольшими, с кулак, камешками по краям, вдавленными в землю. Кто-то ходил здесь часто, ходил долго и обкладывал дорожку камнями, чтобы не потерять в темноте. Но было это настолько давно, что от тропинки осталось одно лишь направление. Почему-то мне показалось очень важным идти именно по ней. Как будто бы сойди я с неё — и непременно заблужусь, вопреки своим недавним мыслям.

Я пошёл по тропинке, и лес стал расступаться — нехотя, понемногу, будто отодвигался, пропуская. Стало чуть светлее, закатный свет, жёлтый и резкий, просачивался через прореху в кронах, и впереди обозначился просвет. Ещё шагов двадцать — тропинка вынырнула из-за поваленной берёзы, и лес кончился.