Юрий Уленгов – Ссыльный (страница 29)

Примета нового времени: в гости нынче ездили вооружёнными, и хозяевам приходилось обзаводиться подставками для ружей, как раньше обзаводились вешалками для шляп.

Я перехватил взгляды сидящих за столом. Смотрели на мой штуцер — и я с удовлетворением отметил, что смотрели с интересом. В пирамиде стояло с полдюжины стволов, и все — кремнёвые: фузеи, пара мушкетонов, один охотничий штуцер с потёртым ложем. Добротное оружие, дорогое, но старое. Бурдыкинский же штуцер — капсюльный, нарезной, с латунными приборами и прямым прикладом — среди них смотрелся, как породистый жеребец в табуне деревенских лошадок. Кое-кто за столом переглянулся. Крупный усатый мужчина в расстёгнутом сюртуке одобрительно крякнул.

Ссыльный дворянчик без слуг и без денег, стало быть. Но со штуцером, который стоит, как неплохая лошадь.

Пряча улыбку, я наклонился над тазом, плеснул водой в лицо. Вода была холодная, чистая, пахнущая чем-то травяным. Я с наслаждением вымыл руки, вытерся и вернул полотенце. Хорошо. После мертвяцкой дороги и конской пыли — почти блаженство. Поблагодарив лакея кивком, я занял своё место по левую руку от Козодоева.

Тут же подошёл другой лакей — помоложе, в такой же ливрее — и налил мне вина. Тёмно-красное, густое, с тем терпким запахом, от которого я за последние две недели успел отвыкнуть. Вино! Настоящее, не Ерофеичев свекольный первач, от которого глаза на лоб лезут. Я едва не расчувствовался.

Козодоев поднял свой бокал. За столом притихли.

— Ну что ж, господа, — произнёс он тем обстоятельным, округлым голосом, к которому, видно, все давно привыкли, — давайте-ка выпьем за неожиданное, но приятное пополнение за нашим столом. Не каждый день к нам соседи заглядывают, да ещё и такие…

Он не договорил — «какие» именно, оставил повисеть в воздухе. С дальнего конца стола робко подал голос Илья Андреич:

— Может быть, Михал Василич, дождёмся Варвару Михайловну?

Я машинально посмотрел на место справа от Козодоева — оно пустовало. Стало быть, ждём ещё кого-то? Козодоев усмехнулся и качнул головой.

— Не извольте беспокоиться, Илья Андреич. Когда Варвара Михайловна к нам соблаговолит вернуться, мы непременно повторим.

За столом засмеялись, а Илья Андреич покраснел и уткнулся в бокал. Козодоев повернулся ко мне, чуть приподнял бокал:

— Ну-с. За нашего гостя!

— За нашего гостя! — подхватили голоса.

Я поднял бокал, кивнул, выпил. Вино и впрямь было хорошим, а после недели Ерофеичева самогона — и вовсе как глоток воды в пустыне.

И всё же, ставя бокал на стол и оглядывая лица вокруг — улыбающиеся, любопытные, оценивающие, фальшивые, — я поймал себя на странной мысли.

В Малом Днище, за дощатым столом у Ерофеича, с мутной бутылью свекольного первача и Марфиными щами, я чувствовал себя сильно уютнее.

Глава 16

Козодоев откинулся на стуле, заложил пальцы за жилет и обвёл стол взглядом помещика, показывающего гостю своё хозяйство.

— Ну-с, Александр Алексеевич, позвольте представить вам наше общество. Народ простой, без столичных затей, но все люди достойные. — Он указал бокалом на дальний конец стола. — Вот, например, Лука Евсеич Бобров, из Дедовичей.

Пожилой мужик с обветренным, задубевшим лицом и руками, которыми впору подковы гнуть, кивнул мне, не выпуская вилки. Помещик, но из тех, что и сами за плугом ходят — по рукам видно.

— Хозяйство у Луки Евсеича крепкое, справное. Он и мужиков своих гоняет крепко, и сам не гнушается пример им подать, — продолжил Козодоев, подтверждая мою догадку. Что интересно, было видно, что такой подход сам Козодоев решительно осуждал, но впрямую Луке Евсеичу этого бы никогда не сказал. То ли боялся, то ли уважал, то ли зависел от него в чём-то. Запомним на всякий случай.

— Рядышком — Сергей Александрович Вершинин, из Бельского.

Худой мужчина средних лет, в пенсне и при трости, сидел с таким выражением на лице, будто ему плюнули в щи, и он об этом знал, но из приличия молчал. Привстал, качнул головой и сел обратно. Общительный, видать, малый.

— Сергей Александрович собак разводит. Начинал ещё его дед когда-то, для охоты, а Сергей Александрович приспособил их мертвяка чуять, а иногда и рвать. Его собачки во всём уезде спросом пользуются, очередь выстраивается. Так что если надумаете себе таких завести — знаете, к кому обращаться. Стоят, правда, недёшево, и не всякому по карману…

Кажется, Козодоев даже не пытался меня уколоть, а на самом деле испытывал глубокую грусть от цен, которые просил за своих питомцев Вершинин. А я подумал, что собаки, тренированные чуять мертвяков и будить людей, а не забиваться в ужасе под крыльцо, могут заменить если не караульных, то уж отца Никодима с его колоколом уж точно — если оный отец взаправду существует не только в бреднях Ерофеича. В общем, есть над чем задуматься. Вот только покупать не за что. Если уж Козодоеву собаки Вершинина не по карману, то мне и подавно. По крайней мере — сейчас.

Хозяин, меж тем, продолжал представлять гостей.

— Евграф Поликарпович Мошнин, ажно из Малого Храпья, — «ажно» Козодоев произнёс так, будто Малое Храпье располагалось где-нибудь за Уральским хребтом. Хотя… Если тут больше тридцати вёрст расстояние между поместьями, то с тем же успехом это самое Храпье могло находиться и за Уралом.

Евграф Поликарпович — рыхлый, румяный, с расстёгнутым жилетом, из-под которого выпирало пузо, — помахал мне рукой и тут же вернулся к пирогу с таким рвением, будто тот мог убежать.

— Евграф Поликарпович у нас по муке, значицца, специализируется. Высший сорт! Аж в сам Порхов поставляет. Какая сдоба из той муки получается — пальчики оближешь, — Козодоев невольно бросил взгляд на стол, и стало понятно, что хлеб на нём из той самой муки.

— Этот вот — Лихачёв Антон Иванович, из Волошова.

Лихачёв был из тех, кого замечаешь не сразу. Средних лет, средней наружности, бородка аккуратная, глаза чуть прищурены — но прищур не ленивый, а внимательный, цепкий. Из тех людей, что больше слушают, чем говорят, и запоминают всё. Я таких в Петербурге встречал. С ними стоило держать ухо востро. Особенно учитывая, что его «специализацию» Козодоев почему-то озвучивать не стал, сразу переключившись на следующего.

— Здоровяк наш — Дмитрий Александрович Сабуров, из Логвинова.

Здоровяк с усами — нет, не с усами, а с усищами, пшеничными, лихо закрученными вверх — кивнул мне коротко, по-военному. Бывший офицер, или я ничего в людях не смыслю. Кисти рук широкие, загорелые, и сидел он так, как сидят люди, привыкшие к седлу, — чуть развалившись, но собранно. С этим, пожалуй, было бы о чём поговорить.

— Дмитрий Александрович у нас отставной вояка. Гонял турок, гонял французиков, даже на Кавказе бывал. Сейчас гоняет мертвяков. Дмитрий Александрович сколотил ватагу, которую и предоставляет соседям и прочим заказчикам, у которых потребность в прореживании мертвяков возникает. Услуги недешёвые, но на результат пока никто не жаловался. Тоже имейте в виду, Александр Алексеевич. А то у вас-то в Малом Днище, войска не собрать, полагаю? — Козодоев посмотрел на меня с хитрым прищуром. Я в ответ лишь неопределённо пожал плечами, что трактовать можно было как угодно.

— И — отдельно, — Козодоев понизил голос и слегка подался вперёд, — хочу представить вам Калинина, Сергея Авдотьевича.

Калинин сидел напротив, и до этого момента я его, признаться, почти не замечал. Сухой, неприметный, в сером сюртуке, из тех людей, мимо которых проходишь на улице и не оборачиваешься.

Но когда Козодоев произнёс его имя, Калинин поднял глаза — и мне сразу расхотелось мимо него проходить. Глаза были бесцветные, водянистые, и смотрели так, как смотрит чиновник на прошение: с холодным профессиональным интересом.

— Секретарь канцелярии нашего Порховского уезда, — Козодоев ухмыльнулся с таким видом, будто выложил на стол козырного туза.

Ага. Канцелярия. Бумаги, прошения, жалобы. Человек, через чьи руки проходит всё и который знает про всех. Козодоев, стало быть, дружит с уездом, чем сейчас не преминул похвастаться. Впрочем, в этом я даже не сомневался.

Калинин чуть наклонил голову. Ни улыбки, ни слова — только этот короткий кивок и бесцветный взгляд, скользнувший по мне и убравшийся обратно к тарелке.

— А, ну и, — Козодоев махнул бокалом в сторону дальнего конца стола так, будто вспомнил о чём-то малозначительном, — Илья Андреич Краснов, любезно уступивший вам место. Сын нашего дорогого соседа Андрея Львовича из Узлова.

Илья Андреич, представленный последним, — скривился так, будто ему в рот засунули целый лимон. Козодоев это, разумеется, видел. И, разумеется, ему было наплевать. Мальчишку он унижал привычно, мимоходом, как унижают дворового — не со зла, а потому что так заведено. А тот терпел. Значит, либо папенька зависел от Козодоева, либо сам Илья Андреич — либо и то и другое разом.

— Вот, стало быть, — Козодоев развёл руками, — высший, можно сказать, свет нашего уездного дворянства. В которое теперь, стало быть, и вы входите, Александр Алексеевич.

За столом заулыбались. Натянуто, угодливо — так улыбаются по команде, когда хозяин дал понять, что сказал что-то значительное.

Высший свет. Пятеро помещиков, один из которых «из-под сохи», отставной вояка, секретарь канцелярии и обиженный мальчишка. Петербургский бомонд бы рыдал от зависти.