Юрий Уленгов – Грань человечности (страница 30)

Лесник прислушался к собственным ощущениям. Было как-то… странно. Впервые он чувствовал что-то необычное, находясь в подобном месте. Быть может, виной тому эта ухоженность и новизна среди всеобщей разрухи и запустения, может – умиротворяющая и спокойная обстановка… Да. Вот верное слово. Спокойно тут. Очень.

Колокольный звон прекратился. Через какое-то время легонько скрипнула дверь за алтарем, и в помещении возник отец Сергий.

Облачение священника отличалось от того, в котором его увидел Захар впервые. Сейчас он выглядел по-другому, и весь был наполнен какой-то торжественностью. Широкие праздничные одежды, высокий головной убор и печать смирения на лице. Священник подошел к алтарю и что-то вполголоса забубнил. С того места, где стоял Захар, слышно было крайне плохо, но двигаться ему не хотелось. Так прошло минут пятнадцать. Постепенно голос отца Сергея становился все громче и громче, и вот уже Захар стал различать отдельные слова, а вскоре – и целые предложения, складывающиеся в осмысленный текст.

Священник вскинул голову, его голос загремел под сводами. Глаза его буквально светились, он весь пребывал в экстазе.

– «И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри.

Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить.

И когда он снял вторую печать, я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри.

И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч.

И когда Он снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей.

И слышал я голос посреди четырех животных, говорящий: хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай.

И когда Он снял четвертую печать, я слышал голос четвертого животного, говорящий: иди и смотри».

Чем дальше, тем сильнее заводился отец Сергий. Более того – самого Захара тоже пробрало. Он чуть ли не с благоговением внимал тексту. Тексту, описывающему то, что произошло с крохотным шариком, несущемся во мраке и бесконечности Вселенной. Шариком, называемым планета Земля. Он, человек бесконечно далекий от церкви, абсолютный прагматик, сейчас стоял и, стараясь не пропустить ни строчки, поедал взглядом священника.

– «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными».

Меч, голод и мор. Не мечом ли были ядерные удары, низвергнувшие человека с вершины пищевой цепочки, уничтожившие все то, что создавалось тысячелетиями, уничтожившие саму цивилизацию?

Не мором ли были вырвавшиеся из лабораторий вирусы, боевые штаммы, созданные с любовью, выпестованные безумными гениями, умеющие выборочно поражать человека по его национальности, половому признаку и возрасту? И звери земные – порождения радиоактивных осадков, что уже встречались ему на пути? Выходит, настоящим пророком был Иоанн Богослов? А если так – то стоит ли все, написанное в Библии, считать бредом, как раньше и думал Захар?

Между тем, священник продолжал:

– «И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели.

И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?

И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число.

И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь.

И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои.

И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих.

И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?»

Эта странная служба продолжалась еще долго. Будь Захар искушен в религиозных делах, он удивился бы еще больше, ибо Откровение Иоанна Богослова никогда не входило в обедню. Но он этого не знал и просто находился под впечатлением густого баса отца Сергия и слов, им произносимых. Священник же распалялся все больше и под конец уже просто вопил в экстазе. После трехкратного «Ей, гряди, Господи Иисусе!», он рухнул на колени и замер.

Так прошло несколько минут. Захара постепенно отпустило. Священник все сидел в той же позе, и лесник не нашел ничего лучше, чем покинуть часовню и вернуться в дом. К тому же, только сейчас он заметил, насколько он замерз. Часовня не отапливалась, а он покинул избу в одном лишь драном свитере.

Вернувшись в дом, он поспешил нырнуть под теплое одеяло. Сейчас, подумав, он решил ничего не говорить об увиденном отцу Сергию. Он не знал почему, но это казалось ему правильным.

Спустя какое-то время в соседней комнате послышался шум, половицы заскрипели под тяжелыми шагами, и, приоткрыв дверь, в спальню заглянул священник, уже одетый в повседневную черную рясу. Или сутану? Не разберешь, как у них там что называется.

– Проснулся, сын мой? Хорошо. Как себя чувствуешь?

– Спасибо, отец, вполне терпимо.

– Ну, вот и хорошо. Сейчас будем обедать, чем Бог послал. Сможешь ко мне присоединиться или тебе принести сюда? – Священник был сама любезность. Ничто в его облике не говорило о том, что еще совсем недавно этот человек бился в религиозном экстазе.

– Спасибо за заботу, отец. Думаю, что смогу.

– Превосходно. Тогда я жду тебя за столом, – священник закрыл дверь и удалился.

Едва войдя в общую комнату, Захар почувствовал просто умопомрачительный аромат. В животе утробно заурчало, а рот наполнился слюной. Священник лишь улыбнулся и кивнул на свободный стул.

Посреди стола стояла большая кастрюля, исходящая паром. Перед священником – глубокая эмалированная миска с алюминиевой ложкой и такие же приборы – напротив. Что мешало отцу Сергию разжиться в городе более удобными и презентабельными столовыми приборами, оставалось загадкой. Видимо, священникам чужд был азарт мародерки, и заповедь «не укради» относилась и к вещам, которыми уже никто и никогда не воспользуется.

– Садись, сын мой. Вкусим того, что Бог послал.

К вящему удивлению Захара, отец Сергий не стал молитвенно складывать руки и благодарить небесного отца за ниспосланную им еду. И хорошо. Захар еще ни разу не видел, чтобы что-то кем-то откуда-то посылалось. Чтобы заработать свой кусок, приходилось вкалывать в поте лица, и фраза о «посланном хлебе» казалась Захару слишком фальшивой и неуместной.

Перед Захаром возникла парящая миска, наполненная супом. В ней плавали прямо-таки здоровенные куски мяса, и Захар, не удержавшись, вопросительно взглянул на священника.

– Порося заколол. Решил свежены в честь твоего выздоровления сварить. – Отец Сергий правильно истолковал взгляд Захара.

– А не жалко? Сейчас, поди, не так уж и легко свина вырастить? – поинтересовался Захар.

– Не жалко. Господь еще пошлет.

Священник как-то странно улыбнулся, но Захару было не до этого. Наплевав на приличия, он буквально пожирал суп. А впившись зубами в шмат мяса, вообще довольно заурчал. Еще никогда не ел он более вкусного мяса.

Священник все с той же улыбкой наблюдал за ним.

Отставив пустую миску, Захар с надеждой поглядел на кастрюлю, но отец Сергий помотал головой.

– Нельзя тебе много сразу, плохо может стать. Сколько дней на одном бульоне, а сейчас налопаешься – и все что угодно случиться может.

Разумом несостоявшегося врача Захар и сам все это прекрасно понимал, но утроба лесника требовала добавки. В конце концов, после непродолжительной борьбы с самим собой он встал из-за стола, поблагодарил отца Сергия и направился в свой закуток. На самом деле, он и так переборщил с едой. Быстро восстанавливающийся организм, насытившись, теперь требовал отдыха. Едва коснувшись подушки, он провалился в сон.

Проснулся Захар среди ночи. Как будто толкнул кто-то. Рывком сел, уже привычно поморщился от боли, дернувшей плечо, и попытался понять, что же его разбудило. Так и не придя к какому-то выводу, он уже собрался было снова направиться в объятия Морфея, как вдруг услышал с улицы какой-то звук. Или ему показалось, или там кто-то кричал. Вот! Опять! Не показалось!

Захар встал с кровати и, тихо приоткрыв дверь, выглянул в общую комнату. Темно. Никого. Он огляделся по сторонам, ища, что бы накинуть вместо свитера, но на глаза ничего не попадалось. Выругавшись про себя, он, стараясь не скрипеть досками пола, двинулся вперед. Осторожно открыл дверь и высунулся на улицу. И тут же, отплевываясь, нырнул назад в избу.

Смахнув с лица мокрый снег, брошенный ему прямо в лицо порывом ветра, он, как перед погружением в воду, задержал дыхание и шагнул наружу.