Юрий Тупицын – Галактический патруль (страница 4)

Славка заглянула в холодильник. В нем, как и всегда, обнаружилась вареная колбаса, сливочное масло, российский сыр и початая баночка сметаны. Славка отрезала толстый ломоть колбасы, тонкий - хлеба и начала жевать этот бутерброд всухомятку, резонно полагая, что по-настоящему они позавтракают уже вместе с сестрой. Из-за чувства голода колбаса казалась очень вкусной. С аппетитом жуя свой бутерброд, Славка еще раз пробежала глазами записку сестры. Буквы корявые, строчки неровные, видно, что торопилась. Почерк у Людмилы, как и у матери, был вообще-то на диво - школьный. Как у учениц-отличниц четвертого класса. Не то что у Славки с ее скачущей скорописью: писала она так, будто боялась куда-то опоздать. Стало быть, она не ошиблась - вызов на переговорный пункт действительно был срочным.

Управившись с бутербродом, Славка положила записку, которую во время сухомятки держала в левой руке. Но не на разделочный стол, где ее обнаружила, а на маленький столик, за которым они с сестрой и завтракали, и обедали, и ужинали и который назывался в семье фуршетным. И только теперь удивилась. Писать записки друг другу сестрам приходилось нередко, и всегда их оставляли на кухне - такое уж это место, мимо не пройдешь. Но так уж установилось, что их всегда оставляли не на разделочном столе, а на фуршетном столике. А Людмила и аккуратна и привычлива - вся в мать. Это еще Славка могла второпях положить записку где попало, а Людмила… И вообще не нравилась Славке почему-то записка. Какой-то дурацкий сюрприз!

Славка смела со стола в ладонь левой руки хлебные крошки, а когда поднимала с мусорного ведра крыш-ку, заметила за ведром пуговицу. Она присела на корточки, выбросила крошки, аккуратно прикрыла ведро крышкой и подобрала пуговицу - маленькую, металлическую, с рисунком, такие бывают на фирменных куртках спортивного покроя. Курток с такими пуговицами в доме не было - это Славка знала доподлинно. А вот пуговица была! Славка повертела ее перед глазами, держа двумя пальцами за ободок. Вырвана если и не с мясом, то с клоком ниток. Если бы эта пуговица застегивалась, владелец куртки, наверное, заметил потерю, они бы с Милкой поискали ее и нашли. Но такие пуговицы пришивают и для бутафории, а на бутафорию разве сразу обратишь внимание? Вот она и завалилась. Кто же из Милкиных ухажеров носит куртку с такими пуговицами?

Ухажеров у Людмилы была тьма - красавица, вся в мать. Держались они в рамках приличий, даже почтительно, по крайней мере в доме и на глазах посторонних. Но по каким-то признакам, ей самой непонятным, Славка догадывалась, что без посторонних эти рамки несколько шире.

- Ты что же, целуешься с ними? - огорошила она как-то свою сестру вопросом напрямик.

Людмила не сразу придумала, что ответить, и, как всегда в таких случаях, некоторое время разглядывала Славку своими красивыми синими глазами так, словно увидела ее впервые.

- Тебе-то что? - спросила она наконец.

- Я не о том, - настаивала бесстыжая, по мнению Людмилы, упрямая младшая сестра. - Ты со всеми с ними целуешься или как?

Людмила покачала головой, разглядывая Славку и явно собираясь поскандалить, но вдруг передумала и мирно, с улыбкой сказала:

- Или как. Устраивает?

Славка молча кивнула, с интересом разглядывая ямочки на щеках сестры, всегда появлявшиеся, когда она широко улыбалась.

- Совсем ты еще девочка, Славка, хоть и выросла с коломенскую версту, - вздохнула Людмила и уже без улыбки, с какой-то непонятной Славке грустью заключила: - Ничегошеньки ты пока не понимаешь!

Людмила училась на филологическом отделении университета, училась ни шатко ни валко, но исправно переходила с курса на курс и добралась таким образом до предпоследнего. Но Славка догадывалась, что настоящего филолога из Милки не получится, а будет она по своей реальной профессии тем же, кем была их мать, - красивой женщиной, которой суждено не однажды удачно выйти замуж. Свою мать Славка недолюбливала - из-за отца, а Людмилу любила. Славке было неполных шестнадцать лет и, несмотря на свой рост в пять футов и семь дюймов, как определял его отчим, и спортивное телосложение, она еще оставалась подростком. Людмила об этом, конечно, знала, поэтому имела все основания называть ее непонимающей девочкой и посматривать снисходительно. Впрочем, особенно командовать над собой она не позволяла никому - ни Людмиле, ни матери, ни отчиму, который вообще-то и не пытался этого делать. Славка имела известные основания несколько свысока посматривать на свою новую семью: ростом она была в отца и на добрых полголовы выше всех остальных.

Поднявшись на ноги, Славка положила пуговицу прямо на записку, ниже подписи сестры. Пуговица перевернулась клоком рваных ниток вверх, и у Славки вдруг екнуло сердце: дрожащие буквы, неровные строчки, какой-то сюрприз, выдранная с мясом пуговица - все это как бы само собой слилось в единое угрожающее целое. Конечно, не будь давления кучи прочитанных детективов, вороха видеолент, долбежки средств массовой информации, ничего особенного в сочетании записки сестры и выдранной пуговицы Славка бы не увидела. Но такое давление было, да еще какое! Славка столько начиталась, навидалась и наслышалась о захвате заложников и киднеппинге, что ей сама собой явилась мысль: а может быть, Милку похитили? Очень даже просто! Явились мафиози-киднепмены, открыли отмычкой дверь, недаром наган заедает, скинули манипулятором цепочку и застали спящую сестру врасплох.

Мысль о том, что Людмилу ни с того ни с сего похитили, показалась Славке такой нелепой, что она фыркнула. Но поскольку где-то в самой глубине души у нее поселилось беспокойство, она решила еще раз, теперь уже повнимательнее осмотреть квартиру. Предварительно Славка заглянула в прихожую и накинула дверную цепочку - на всякий случай, береженого, как известно, и Бог бережет. Осмотр квартиры ничего не дал, все было как обычно. Пыль, конечно, Милка не вытирала и ковры не пылесосила, но и это было обычно. А вот необычно, вдруг припомнила Славка, было то, что перед ее отъездом в Питер Людмила была какая-то дерганая и молчаливая. Припомнив привычку сестры прятать все под подушки, Славка заглянула в спальню Людмилы. Под подушкой у нее ничего не оказалось. Но Славка догадалась заглянуть и под простыню, на которой лежала подушка. И оторопела, обнаружив чистый, ненадписанный конверт, а в конверте сложенный вчетверо стандартный лист бумаги. Лист был большой, а текст на нем - короткий, отпечатанный на машинке. «Людмила, - значилось в нем, - Вы напрасно вешаете трубку. Грабить Вашего отца никто не собирается, речь идет о честной сделке. Вы можете созвониться с ним и посоветоваться. В противном случае у Вас и Вашей сестры будут серьезные неприятности. Мы не запугиваем, мы просто предупреждаем - не принуждайте нас к крайним мерам».

От неожиданности Славка села прямо на аккуратно заправленную покрывалом постель сестры, перечитала записку еще раз, стараясь понять, о какой такой честной сделке с отчимом может идти речь, когда он у черта на куличках на другой половине земного шара… И мысленно ахнула, вдруг припомнив разговор, нечаянно подслушанный ею незадолго до отъезда предков в Аргентину. Разговор этот происходил в кабинете отчима, специально оборудованном так, чтобы можно было экзерцировать на скрипке, не беспокоя семью. При закрытой двери услышать разговоры, ведущиеся в кабинете, было невозможно. Но навещавший отчима Карен Мелконян так любил подымить и курил такие пахучие сигареты специального производства, которые сам он называл пахитосками, что отчим при разговорах с ним обычно не выдерживал - открывал фрамугу и приоткрывал дверь в гостиную. Так было и в тот день, когда Славка нечаянно подслушала разговор, который сначала заинтересовал и насторожил ее, а потом насмешил. А оказывается, ничего смешного в нем не было.

Славка встала с постели, сложила записку по старым сгибам вчетверо, сунула ее в карман брюк, прошагала в гостиную и остановилась там возле портрета отчима. Портрет был написан маслом довольно известным художником. Отчим грустно глянул на нее большими византийскими глазами. В который уже раз, разглядывая этот портрет, Славка подумала, что две глубокие морщины-складки по обеим сторонам большого, хитро улыбающегося рта почему-то напоминают ей резонаторные отверстия на верхней деке скрипки - эфы. Так ей думалось, конечно, потому, что отчим ее был отличным скрипачом-профессионалом - не очень прославленным, но хорошо известным среди музыкантов и ценителей скрипичной музыки. И фамилия у него была скрипичная - Коган, но это был не тот, всемирно известный и уже почивший в бозе Леонид Борисович Коган, а другой Коган. Славке нравилось, что в правом нижнем углу картины, по диагонали, была прикреплена пластина из шлифованной нержавейки, на которой мелкими черными буквами с готической рисовкой было выгравировано: «Не тот я Коган, а другой, неведомый пока избранник». И подпись, уже нормальными и более крупными буквами: «О.А. Коган». Имя у отчима было обыкновенное, имя как имя - Осип, а вот отчество сразу выговорить было никак невозможно - Авиэзерович.

- Натворил ты дел, папа Ося, - укорила отчима Славка.

Не тот, а другой Коган грустно смотрел на нее своими византийскими глазами, хитро улыбался и молчал. Сочетание грустных глаз и улыбающегося рта считалось одним из несомненных достоинств этого портрета - именно таким и был в жизни папа Ося. Называть отчима по имени и отчеству было невозможно, сначала Славка так и делала, но порой язык у нее заплетался и выговаривал что-нибудь несусветное. Назвав его однажды Осипом Изуверовичем, Славка скрепя сердце и перешла на папу Осю. Не называть же его дядей Осей - смешно! И понемногу Славка привыкла к тому, что у нее снова есть папа - не совсем настоящий, конечно, и далеко не так любимый, но все-таки папа. Папа Ося грустно смотрел на нее и хитро улыбался, точно вопрошая: а что я мог поделать? Коллекция-то скрипок не только мне, но и тебе завещана. Завещана ей, а в переплет попала Милка. Славка вздохнула, припоминая разговор, донесшийся до нее через приоткрытую дверь кабинета.