Юрий Тупицын – Галактический патруль (страница 31)

- Помимо самолетов и вертолетов, есть суда на воздушной подушке и болотные вездеходы. Кстати, они сейчас свободно продаются, были бы денежки. А судя по всему, у тех, кто за нами охотится, они в избытке.

- Опять вы меня запугиваете! - сердито сказала девушка. - Как вам только не надоедает?

- Это я для профилактики, чтобы ты не забывала - мы на войне и не слишком расслаблялась, - с улыбкой сказал Горов и уже серьезно добавил: - Конечно, вероятность использования болотных вездеходов и другой чудо-техники против твоей персоны очень мала - что-нибудь один к десяти тысячам. Так что не трусь. И все же вероятность эта существует. Так что не расслабляйся.

- Да не трушу я и не расслабляюсь, Нилыч! Думаться только из-за вашей профилактики дурацкой теперь будет.

- Этого я добивался. В общем, прячь револьвер в рюкзачок, чтобы не намок при переправе. А на ост-рове всегда носи с собой, за поясом. И применяй его без колебания, помни - в его барабане патроны не с боевыми, а с парализующими зарядами.

Проследив за укладыванием «бульдога» в рюкзачок, Горов достал из бокового кармана пиджака миниатюрный транзистор со спичечный коробок величиной в кожаном футлярчике и на кожаном же витом ремешке.

- Уложи туда же. Производство «Сони», спецзаказ.

Принимая транзистор, Славка оглядела одежду Горова.

- Ну и пиджак у вас, Нилыч! Как у коверного клоуна в цирке. - Она засмеялась этой мысли. - Чего только вы из него не извлекаете!

- Профессия у меня такая, Славка. Как у коверного клоуна - и швец, и жнец, и на дуде игрец. - Когда девушка упаковала рюкзачок, Горов уточнил: - Транзистор работает на средних и коротких волнах. Можешь ловить передачи по выбору и наслаждаться музыкой. Выберешься на остров, повесь транзистор через плечо и всегда носи с собой. А на ночь ставь у изголовья. - На немой вопрос девушки Горов пояснил: - Этот приемничек - с секретом. У него есть всегда задействованная дежурная волна. Я могу выйти на нее. И независимо от того, включен транзистор или выключен, ты услышишь мой голос.

- Здорово! - восхитилась Славка. - И вы меня услышите?

- Нет, до этого японцы в этой модели пока не дошли. Игра будет идти в одни ворота, Славка. - Горов помолчал. - И помни, все мои указания ты должна выполнять без промедлений и корректив - безоговорочно.

- Это мы уже проходили, - согласилась девушка и легко засмеялась. - А ля гер ком а ля гер, да?..

Переодевшись в сухое, Славка натянула мокасины, перекинула ремешок транзистора через плечо, сунула за пояс шорт револьвер, затянула шнур на рюкзачке. И не забрасывая его теперь за плечи, направилась по еле приметной тропинке, редко теперь по ней ходили, к балагану. Свою промокшую одежду и обувь она оставила сушиться на месте, остров-то необитаемый - стащить некому.

Ходить, а вернее, перебежками преодолевать трясины Славку научил Сергей Федорович Потехин, ее прадед - она называла его дедушкой. Это был высокий, замедленно двигавшийся, но прямо державшийся старик, который отмеривал уже свой десятый десяток лет. У него было типично потехинское, будто топором рубленное задубелое лицо и потехинские же серые глаза, наружные уголки которых слегка опускались вниз. Он был равно чужд как стариковского эгоизма и ворчливого негативизма, так и того расплывчатого добросердечия и всеприятия, что свойственны добреньким дедушкам. И уж вовсе ему не были свойственны признаки старческого слабоумия, которые на склоне лет не так уж редко ввергают когда-то активных и талантливых людей в состояние своеобразного сна наяву. В общем, дед Потехин был не столько стариком в его обычном понимании, сколько очень-очень старым человеком, правда, человеком контрастным, потерявшим полутона и светотени характера, свойственные обычно молодым людям. Чурался старик Потехин и тех нежностей, которые иные дедушки склонны расточать своим внукам и правнукам. Когда еще совсем маленькая Славка, обязательно жившая летом в Болотках по месяцу-другому в общей сложности, а то и больше, попадалась ему на глаза, он обычно следил за ней взглядом, не тая своего внимания, но и не делая попыток к активному общению.

И Славка, занятая своими детскими делами, наблюдала за дедушкой, но исподтишка. Иногда он так и уходил, не сказав ей ни слова. Но чаще подходил, не нагибаясь, клал ей на голову свою тяжелую, корявую ладонь, заглядывал в глаза и о чем-нибудь коротко спрашивал - одной-единственной фразой. Не скучает ли она в Болотках? Любит ли она лес? Нравится ли ей ходить на мшары за голубикой? Нравится ли ей утреннее солнышко встречать над лесом? Получив ответ, он чуть улыбался, слегка трепал ей волосы и уходил.

Пристального, как бы вопрошающего, а порой пронизывающего взгляда своего сурового дедушки Славка нисколько не боялась, ей даже было интересно играть с ним в переглядки. А вот жители Болоток и всей округи потехинского взгляда откровенно побаивались. И старики, и зрелые мужчины и женщины, и даже вольнолюбивая молодежь, ощутив на себе пристальный взгляд старика Потехина, невольно замедляли шаг и почтительно здоровались: «День добрый, Сергей Федорович!» С некоторыми Потехин ответно здоровался, некоторым молча кивал в ответ. После этого проходящие ускоряли шаг, а верующие старушки, отойдя на приличное расстояние, осеняли себя крестным знамением и бормотали: «Чур меня! Чур!» - или что-нибудь в этом роде. Народная молва с давних времен возвела Потехина - искусного кузнеца, доброго коновала и лекаря, который может вывихнутую ногу вправить, лубок, получше любого гипса, на сломанную руку наложить и больной зуб либо заговорить, либо выдернуть, - в колдуна. В колдуна не злого, но и не доброго, а так - когда как и кому как. Округа была убеждена, что сам Потехин специально порчу ни на кого не наводил и не наводит. Но вот чужую беду он чует и своим взглядом предупреждает о ней человека.

Когда Потехин был помоложе, люди, поймавшие на себе его особый, пронизывающий, точно предупреждающий взгляд, пробовали подкатываться к нему с вопросами - что за беда нависла, когда и где она может приключиться и что делать, чтобы отвести ее. Даже подарки пробовали подносить, от которых Потехин неизменно отказывался, он даже за лечение никогда и ничего не брал. Но из подкатывания ничего не получалось. Потехин отвечал стереотипно:

- За каждым беды ходят, не только за тобой.

- Знать бы, какая беда, Сергей Федорович. Легче было бы оборониться.

- Живи по чести да совести, вот и оборонишься.

Старики дружно считали, что это из-за ведуна Потехина в Болотках никогда не бывало тех массовых пьяных загулов в праздничные дни, которые случались в окрестных деревнях.

Когда Славке шел седьмой год - осенью, уже семилетней, она должна была пойти в школу, - старик Потехин спросил ее:

- Хочешь послушать, как славка поет? Тезка твоя по миру птичьему?

- Хочу, дедушка!

Она знала свою птичью тезку по фотографиям и рисункам, но вот слышать не слышала.

- А коли хочешь, вставай вместе с зорькой. Как поднимется солнце над лесом, так и пойдем.

- А если дождь будет?

- Не будет дождя. Ты потихоньку вставай, никого не буди. И выходи тихонько, как мышка.

- А если просплю?

- Тогда не пойдем. - Старик Потехин помолчал и спросил: - Что, не учил тебя отец вставать по заказу да вовремя?

- Не учил, дедушка.

- Пора. Ты, как ляжешь спать, накажи себе: как солнышко встанет, так и я встану. И представь себе, как солнышко из-за леса выглянуло и тебе в глаза огоньком брызнуло. Поняла?

- Поняла.

- И подушке своей накажи: мол, ты толкни меня под скулу, если я просыпаться задержусь.

Славка кивнула и засмеялась, смешно ей было представить, как подушка толкает ее под скулу. Дедушка смотрел на нее вроде без улыбки, его будто из коры рубленное лицо было, как и всегда, суровым, но Славка разглядела, что уголки глаз его лучились морщинками скрытой, заговорщицкой улыбки.

Помогла ей подушка или нет, Славка не знала, но встала она вовремя: было уже светло, но солнце еще не взошло. Дедушка ждал ее в большой беседке, увитой с южной стороны хмелем, в семье ее называли столовой, потому что в хорошую погоду именно здесь обычно обедали, полдничали и ужинали. Старик Потехин был в подвернутых суконных брюках, в серой шерстяной рубашке плотной вязки, но босиком. И Славка была босиком, как и всегда летом в деревне. Она надела голубое платьице, а кофточку держала через руку - не знала, надевать или оставить тут, в столовой, ждала, что скажет дедушка.

- Надень, - сказал тот, легко поднимаясь на ноги, но распрямляясь замедленно, будто со скрипом. - Воздух сегодня ядреный.

Задами старик Потехин вывел Славку на уже выкошенный луг, что тянулся по опушке леса до самой речки. Успевшая отрасти отава лежала под ногами бархатным ковром. В тени леса ковер этот был седым от обильно выпавшей росы, а там, куда падали косые солнечные лучи, он волшебно преображался в изумрудную зелень, украшенную, помимо водяной пыли, крошечными серебряными и золотистыми фонариками. Дедушка и внучка шли рядом, бок о бок, но на каждый шаг старика Потехина Славка делала два шажка. Оглянувшись назад, Славка заметила, что за ними, как по снегу, тянутся темные следы: маленькие и частые, Славкины, и чуть не втрое больше и редкие, ее деда. В том месте, где луг вдавался в глубь леса, образуя поляну, переходящую в перелесок, трава была высокой и некошеной. Тут было множество луговых цветов: ромашки, колокольчики, цикорий, гвоздика, мать-и-мачеха, генциана и бог знает еще какие. Славка знала, что можно тут найти и уже поспевшую луговую клубнику. Несмотря на ранний час, на поляне уже стоял тонкий, неповторимый по своей свежей прелести травно-цветочный дух. К полудню дух этот становился таким плотным, что от него кружилась голова и его, казалось, можно было ухватить ладонями, положить в корзинку вместе с клубникой и принести домой. Поляна переходила в перелесок, а тот - в рослый смешанный лес. Именно сюда, на границу синей тени и золотого света, старик Потехин и привел Славку. Птиц тут было множество, звоны, писки, щебет, шорох крыльев - все это было слышно с отчетливостью затейливой мелодии, исполняемой неким крошечным симфоническим оркестром. Старик Потехин вполголоса пояснил, что, когда солнце прогреет луга, такого чистого перезвона уже не услышишь: кузнечики заглушат птиц своей пустой трескотней. Постояв недолго, Потехин медленно побрел по перелеску. Он двигался бесшумно и плавно, точно призрак плыл в прохладном и остром на вкус утреннем воздухе, Славка голубой тенью следовала за ним, интуитивно копируя его движения. Когда тот остановился, остановилась и Славка. Обернувшись к ней с неожиданной светлозубой улыбкой, у него все зубы до единого были целы, дедушка тихо, но внятно прошептал: «Слушай!» Навострив уши, девочка разобрала на фоне бестолкового птичьего перезвона некий осмысленный говорок, напоминающий журчание перекатывающегося по камушкам ручейка. Говорок этот неожиданно перешел в полнозвучный, довольно низкий по тону флейтовый свист. Пауза - и снова тот же журчащий говорок, но уже еле слышный. Флейтовый свист тоже был тихий, и Славка догадалась, что ее крылатая тезка чего-то испугалась и отлетела подальше. А спустя немного журчащий говорок славки послышался совсем рядом, где-то из-за пышного куста шиповника. Славка разобрала теперь не только громкие, но и шепчущие коленца этого неприхотливого, но милого пения, придававшие говорку птички некую задушевность. Славка будто делилась со своей тезкой-девочкой тайной, которую не могла и не хотела доверить никому другому. А заключительный флейтовый свист прозвучал вопросом: поняла ли? И все остальные минуты, пока Славка с дедушкой стояли на поляне, а солнце все выше всплывало над лесом, ее пернатая сестричка, оставаясь невидимой глазам девочки, перепархивала с места на место, то приближаясь до полнозвучности своего говорка, то удаляясь так, что ясно звучал лишь заключительный флейтовый свист ее песенки.