Юрий Томин – Нынче всё наоборот (страница 28)
Конечно, так отвечать нельзя. Просто глупо. И вот человек начинает мучиться. Сначала он переворачивает слово – и получает «ЕЗЕП». Чепуха какая-то! Затем он начинает переставлять буквы, и у него по очереди получается: «ЗЕПЕ, ЕЕЗП, ЕЕПЗ, ПЗЕЕ, ЗПЕЕ, ЕПЕЗ». Опять ерунда. Наконец он начинает расшифровывать буквы. И опять непонятно – то ли это «противная зануда», то ли «прекрасный-замечательный».
«Шестибешники», конечно, сделали вид, что им на всё наплевать. Но именно потому, что они делали вид, было понятно, что они растеряны. Правда, они попытались спрашивать насчёт пузырьков. Но даже такое испытанное средство на этот раз не помогло. Им отвечали:
– Лично с пузырьками? Плоховато. А вот лично ПеЗе!.. Лично мы, конечно. А лично кому-то фига.
Стасик Лоскутов – староста и самый заядлый «шестибешник» – пустился на хитрость:
– Какое-то ПеЗе! Такого и слова нет, – сказал он, обращаясь к стенке.
– Есть такое слово, – сказал Костя, обращаясь к той же стенке. – Пе и Зе… Значит – Пу-Зырьки.
И шестой «г» захохотал, очень довольный.
На большую перемену шестой «г» не вышел. В дверную ручку засунули швабру, и староста Вика Данилова не сказала ни слова, хотя ей следовало выгнать всех из класса. Сейчас было не до соблюдения формальностей. Шестой «г» обсуждал дела ПеЗе. ПеЗе откроется в мастерской, как только привезут станки. Это было решено. Даже, может быть, он откроется раньше. Ребята уже говорили с Алексеем Ивановичем. Правда, он сказал, что в школе не одни они учатся…
– А на завод кто ходил? – закричали ребята.
– Верно. Вам за это спасибо, – сказал Алексей Иванович. – Только надо и о других подумать.
– Конечно надо, – сказал Костя. – А на завод кто ходил?
– Ну ладно. Сколько вам нужно? Сто? – спросил Алексей Иванович.
– Не делится, – сказал Костя. – Нужно всем поровну – сто восемь. И чур, свёрла сами вставлять будем…
Алексей Иванович покачал головой. Но тут его обступили девочки. Они заглядывали ему в глаза и говорили всякие льстивые слова: о том, что они его очень любят, что он очень добрый. Они с самого начала поняли, какой он добрый. Если он хочет, они будут ему каждый день гладить галстук.
Алексей Иванович только крякал, слушая такую нахальную лесть. Ребята стояли рядом и удивлялись, что девчонкам прощается такое, чего бы им никогда не простилось. В конце концов, Алексей Иванович учитель и рабочий. А бесстыжие девчонки теребили его за рукав и говорили тянучими голосами:
– Ну-у, Алексе-ей Иванович…
И Алексей Иванович сдался. Он пообещал сто восемь первых панелей шестому «г». А ещё пообещал пока никому ничего не говорить… Это было самое главное.
Никогда ещё шестой «г» не чувствовал себя так хорошо. Они сидели в классе и обсуждали, кого принимать на ПеЗе и кого нет. Шла большая перемена. Швабра, просунутая в ручку двери, дёргалась и подпрыгивала. «Шестибешники» ломились в дверь. Они придумали месть.
– Надо принимать, у кого троек нет, – предложила Вика.
Костя подозрительно взглянул на Вику. Он хорошо помнил свои тройки – по ботанике и по поведению.
– Почему это – троек! – сказал Костя. – Надо принимать, у кого двоек нет. Тройку всегда можно случайно получить.
У окна тоскливо переминался с ноги на ногу Дутов. Он хотел предложить, чтобы принимали и с двойками, но боялся, что его опять засунут под парту.
А швабра всё подпрыгивала. В дверь стучали ногами и кулаками. Костя подошёл к двери и выдернул швабру.
Перед дверью стоял Стасик Лоскутов. Остальные «шестибешники» сгрудились за ним. Они казались очень довольными.
– Чего надо? – спросил Костя.
– Есть загадка, – сказал Стасик. – Тридцать шесть дураков собрали восемь пузырьков. Ответьте на следующие вопросы: что это за пузырьки, кто эти дураки и сколько будет на каждого?
«Шестибешники» дружно вздохнули. Они пол-урока сочиняли эту задачу. Теперь они хотели насладиться. Они вздохнули и закрыли рты, чтобы засмеяться. И в это время Костя захлопнул дверь. «Шестибешники» запоздало хохотали за дверью. Им было не очень весело. С ними даже не хотели связываться.
– А из других классов принимать? – спросил Борька.
– Может, ещё из шестого «б» принимать? – сказал Костя.
– Ещё неизвестно, кто будет принимать, – возразил Борька. – Если Алексей Иванович, он примет.
– Нужно тогда экзамен устроить. Может быть, кто-нибудь только портить будет. Это же настоящие панели, а не игрушечные, – сказал Костя. – А шестому «б»…
В этот момент опять затряслась швабра. В дверь застучали.
– Постучи лбом, тогда откроем! – крикнул Костя.
– Что? – спросили за дверью.
– Лично лбом постучи! – крикнул Костя.
Костя подбежал к двери, выдернул швабру, и… Костино сердце сжалось и медленно поползло куда-то в низ живота.
Перед дверью стояла Елизавета Максимовна.
– Шмель, – сказала Елизавета Максимовна, глядя на портрет Дарвина. – Зайди к Вере Аркадьевне. Вера Аркадьевна тебя ждёт.
Елизавета Максимовна отступила на шаг и пропустила Костю. Сама она вошла в класс и закрыла дверь.
– Данилова, – услышал Костя, – почему сегодня класс не вышел на сбор аптекарской посуды?
Костя медленно брёл по коридору. Вокруг свистела, кричала и топала Большая Перемена. Какие-то счастливые мальчишки жевали бутерброды и дёргали девчонок за косы. Счастливые девчонки визжали и делали вид, что им это не нравится, но далеко не убегали.
Счастливые рыбы плавали в аквариумах на подоконниках.
А несчастный Костя приближался к двери с сине-белой табличкой. Он шёл и думал о чуде. Ведь бывают же чудеса… Бывают же всякие Хоттабычи и волшебные лампы! Или всё это придумано для того, чтобы дразнить несчастных людей? Бывают ведь пожары и наводнения. Почему сейчас нет ни пожара, ни наводнения? Это всегда так: когда нужно – нет. Бывает, что люди неожиданно ломают ногу…
Костя вышел на лестницу и прыгнул через три ступеньки. Но чуда не случилось. Нога осталась цела.
У двери Костя помедлил. Кто-то положил руку ему на плечо. Костя вздрогнул. Рядом стояла Лина Львовна.
– Вызвали?
Костя кивнул.
– Тебе не будет неприятно, если я тоже зайду?
– Всё равно, – сказал Костя.
Лина Львовна прищурилась, и Костя вдруг заметил, что у неё очень пушистые ресницы. Глаза, спрятанные за этими ресницами, смотрели сочувственно. И Косте вдруг стало очень тоскливо и жалко себя до слёз.
Он осторожно открыл дверь.
– Можно, Вера Аркадьевна? – спросила Лина Львовна.
– Входи, Линочка, – сказала Вера Аркадьевна. – Входи и садись. Привела?
– Нет, – ответила Лина Львовна. – Он сам пришёл.
– Ну, ученик Шмель, – сказала Вера Аркадьевна. – Ты знаешь, зачем я тебя вызвала?
– Не знаю.
– Тогда давай считать. – Вера Аркадьевна вздохнула. – Будем считать только за последние две недели. Выгнан из класса – три раза. Чуть ли не сорвал пионерское собрание…
Лина Львовна шевельнулась на стуле.
– Ты хочешь что-то сказать, Лина?
– Нет, Вера Аркадьевна, я потом.
– Чуть не сорвал пионерское собрание, – повторила Вера Аркадьевна.
– Я не срывал, – сказал Костя. Он покосился на Лину Львовну. Ведь Лина Львовна знает, что не срывал, – почему же она молчит? Они всегда заодно – взрослые!
– Хорошо, мы выясним. Сначала давай досчитаем. Итак, пионерское собрание…
– Я не срывал, – сказал Костя.
– Ты мне дашь договорить? – Голос у Веры Аркадьевны был противный, квакающий. – Итак, собрание. И вот уже сегодня, вместе со всем классом, ты не вышел на сбор аптекарской посуды.