Юрий Томин – Нынче всё наоборот (страница 18)
– Боря, слезай.
Вика стоит уже под краном. Борька смутно видит, как белеет её лицо. Вика смотрит на него, задрав голову. Сейчас бы самое время плюнуть на неё сверху. Но Борька не любит таких штучек. Ведь уже говорилось, что он человек особенный.
Перебирая руками заснеженные перекладины, он лезет всё выше. Он старается смотреть только вверх и неожиданно замечает, что улица придвинулась почти вплотную. Она прямо под ногами. Борька стоит на верхней площадке, держась руками за перила, и слышит голоса прохожих. Оказывается, сверху ещё лучше слышно. Во всяком случае, голос Вики доносится совершенно отчётливо:
– Боря, слезай, пожалуйста.
«Пожалуйста? Прекрасно!» Теперь – на стрелу. Здесь уже нет лестницы. Стрела наклонно уходит в небо. Борька ползёт по косым перекладинам. Ему жарко и весело. Ну что, Данилова! Смотри. Любуйся.
Рука Борьки скользит по металлу, из-под неё срывается пласт снега. Снег падает долго-долго. Борька провожает его взглядом и вдруг неожиданно сознаёт, что от него до земли как раз столько, сколько падал снег. И тут же с ужасом Борька всем телом ощущает, что вокруг ничего нет – ни внизу, ни сбоку, ни сверху. Он уже не может смотреть по сторонам, он боится пошевелиться. Он смотрит только вниз. А внизу, словно маятник, раскачивается маленькое пятно – Вика.
– Боря!
Борьке кажется, что Вика кричит очень громко, так громко, что он может свалиться от одного этого крика.
– Замолчи, – шепчет Борька.
И тут же начинают бить часы на башне в доме напротив. Никогда раньше Борька не слышал, чтобы они били. Бом! Бом! Всё сильнее, всё громче… Эти удары отдаются в голове. И Борьке кажется, что если часы не умолкнут, то сейчас все дома и кран, всё вокруг начнёт рушиться и падать.
– Боря, я боюсь…
Это Вика раскачивается на земле. Она плавно ходит: вперёд – назад, вперёд – назад. Почему она так маячит? Борька смотрит вниз, широко открыв глаза. И вдруг понимает, что Вика раскачивается вместе с землёй. И это значит, что качается кран.
– Боря, я позову кого-нибудь… Боря…
«Не надо», – хочет сказать Борька и не может. Ему кажется, что если он произнесёт хоть слово, то сейчас же сорвётся. Но Вика и сама понимает, что не надо. И вот голос её доносится уже с первой площадки, где кабина:
– Боря… Боря, не молчи. Почему ты молчишь?
Голос Вики теперь ближе, и это придаёт Борьке храбрости. Медленно он передвигает руку вдоль перекладины. Так же медленно вытягивает ногу. Теперь он на несколько сантиметров ниже. Снова рука, снова нога…
Внизу беззаботно шумит улица. Никто не видит Борьку. Никому нет до него дела. У кабины тихонько скулит Вика. Она боится лезть выше. И слезть она теперь тоже боится. Она плачет, задрав голову, и мысленно клянётся, что никогда не будет актрисой. Никогда! Лишь бы спустился Борька.
А Борька уже на верхней площадке. Стараясь не смотреть вниз, он осторожно нащупывает подошвами перекладины лестницы. На Вику сыплется снег. И вот Борька ставит ногу на нижнюю площадку. Ставит осторожно, так же, как делал это наверху.
– Ты чего?.. – говорит он дрожащим голосом. – Видишь… я же слез.
– Дурак, – всхлипывает Вика. – Идиот ненормальный… Я маме расскажу… Елизавете Максимовне… всем…
Борька и Вика спускаются вниз. Борька впереди, Вика – сзади. На твёрдой земле всё кажется проще: часы бьют негромко, дома не раскачиваются, кран – самый обыкновенный.
Вика уже не плачет. Борька, хотя у него всё ещё дрожат руки, подбирает свои и Викины лыжи. Они выходят на улицу и идут рядом.
– Боря, смотри, опять «чайка», – мирно говорит Вика.
Борька улыбается и кивает.
– А тебе страшно было?
Борька снова кивает. Такой уж он человек.
– Очень?
– Ага.
– И мне очень.
Они идут по улице, и Вика уже не разглядывает себя в витринах. Оставим их на время. Пусть идут. Им ещё долго идти вместе.
Про урок труда
Уроки труда у нас ведёт Алексей Иванович. Он не учитель, а просто рабочий. Он давно на пенсии, потому что ему семьдесят два года. Но работает он больше всех – целый день в мастерской. На него если посмотреть, сразу скажешь, что он не учитель, а рабочий. И даже лучше, что он не учитель. Потому что он никогда не жалуется классному руководителю. А если кто плохо себя ведёт, он говорит:
– Уходи, пожалуйста. Не хочешь работать – уходи. Казнить я тебя не буду. Даже отметку поставлю – четвёрку. Только не мешай.
Но из нашего класса ещё никто не ушёл. Ребята его любят. Потому что он какой-то честный. Если у нас чего-нибудь не получается, он прямо переживает. Будет по два часа показывать и объяснять, пока не получится. И если там напильник сломал нечаянно или заготовку испортил – ничего не скажет. А вот если кто лодырничает, он обижается, как маленький. Честное слово, просто по лицу видно, что обижается. Как будто он никогда лодырей не видел.
В шестом «б» он одному тоже сказал про четвёрку. А тот говорит: «Поставьте». Алексей Иванович взял и поставил. А тот ушёл. И Алексей Иванович никому не жаловался. На другой день тот ученик снова пришёл. Алексей Иванович ему сказал: «За отметкой пришёл или работать?» А он говорит: «За отметкой». Алексей Иванович опять поставил четвёрку. Так Алексей Иванович наставил ему целую кучу четвёрок. Тот просто не знал, что делать с этими четвёрками. А ребята перестали с ним разговаривать. Тогда он говорит ребятам: «Исключайте меня из пионеров». А ребята говорят: «Мы тебя нарочно не исключим, чтобы тебе было стыдно галстук носить». Тогда он пошёл к Алексею Ивановичу, попросил вычеркнуть четвёрки. Алексей Иванович сказал, что просто так он не вычеркнет, но может обменять каждую отметку на деталь. И тому ученику пришлось работать в два раза больше – за новые уроки и за старые. А ребята с ним не разговаривали, пока он не обменял последнюю четвёрку. Они сговорились и не замечали его, как будто его вообще нет. А после того как он обменял последнюю четвёрку, ребята встретили его у школы и стали по очереди с ним здороваться:
– Здравствуй!
– Привет!
– С добрым утром!
Он обрадовался, что с ним разговаривают, и стал пожимать всем руки. А его спрашивают:
– Как поживаешь?
Он отвечает:
– Ничего.
Ему говорят:
– Что-то тебя давно видно не было.
Он говорит:
– Как не было? Я же каждый день в школу хожу.
А ребята говорят:
– Что-то мы не замечали, – и начали спрашивать друг друга:
– Ты видел? А ты видел? И ты не видел?
И сами отвечают:
– Я не видел.
– Не было его.
– Совсем не было.
– Начисто!
Так и говорили ему, пока он чуть не заревел. А потом каждый дал ему по одному пенделю за Алексея Ивановича, и его простили. Теперь, когда ему даже за дело четвёрку ставят, у него коленки дрожат.
Меня Алексей Иванович зовёт «форсун» – за разговоры. А Борьку – «трудяга». Он всегда нам Борькины детали показывает, как они хорошо сделаны. Борьку Алексей Иванович очень любит за его приёмники. Он говорит, что из Борьки получится настоящий механик высшего разряда. Я спросил Алексея Ивановича, что из меня получится.
– Из тебя пока неизвестно что получится.
– Вот и хорошо, – ответил я. – Из Борьки – уже всё известно. Механик. А из меня неизвестно. Может быть, артист или водолаз.
– Артист из тебя уже получился. Язык у тебя хорошо работает. Вот только руки за языком не поспевают.
Мне Алексей Иванович всегда про язык говорит. Но я на него не обижаюсь. Он мне нравится. И очки у него интересные – с двойными стёклами. Одна половинка для ближнего зрения, другая для дальнего. Наверное, у него специальные очки, чтобы видеть, кто лодырничает.
Вначале по труду мы делали такие угольнички. На них полки подвешивают. Нам давали полоски железа. Их нужно было опилить напильником. Потом наметить керном, где сверлить, и просверлить дырки. А дальше уже и делать нечего – в тиски вставить и загнуть. Нам больше всего нравилось сверлить на станке. Дырочки ровные получались, как по циркулю. Только этот станок очень быстро сверлит. Возишь, возишь напильником – даже устанешь, пока заготовку опилишь. А к станку подошёл – чик! – пожалуйста, четыре дырки. И удовольствия всего на полминуты. Мне даже поэтому сверлить жалко.
Но я и так больше всех насверлил. Десять дырок я выменял у Алика за два мелкокалиберных патрона. Восемь дырок мне подарил Борька. А шестнадцать дырок я стащил у Вовки Дутова. Мне просто надоело, что он всегда жадничает. Другие сделают заготовку и бегут к станку. А Дутов не бежит. Он весь урок дырки копит. А потом подойдёт к станку и наслаждается, и сияет, будто его маслом намазали. Сразу по двадцать дырок сверлит.
Я подговорил Алика, чтобы он отозвал Дутова, а сам взял Вовкины заготовки и пошёл к станку. Вот насверлился! А ребята по очереди отвлекали Дутова. Эх он разозлился тогда. Он сразу сказал, что это я сделал, хоть и не видел. Он обещал меня подкараулить после школы. Но после школы мы пошли с Борькой. А на двоих Дутов никогда не нападает.
Алику я за это отдал три свои дырки.
А Дутов теперь заготовки к тискам проволокой прикручивает, чтобы не украли.