Юрий Тарасов – Мифы о Солженицыне, опровергнутые им самим (страница 2)

А вот свидетельство самой Решетовской, приведённое ею в первой своей книге:

«О Власове действительно шла речь на следствии. Это я знала от мужа. Он рассказывал мне, что Лёня Власов «спас» себя письмом, которое пришло к Солженицыну в часть уже после его ареста и было переслано следствию. Письмо это капитан Езепов сам прочёл мужу. Там была фраза: «…не согласен, что кто-нибудь мог бы продолжать дело Ленина лучше, чем это делает Иосиф Виссарионович». Вот почему Власова даже не допрашивали! (…)

Вскоре я повидалась с Леонидом Владимировичем Власовым. (…)

…Власов говорит:

– Фамилия этого человека (приятеля Власова – Ю.Т.) Касовский. (…)

И стала более ясной картина, скупо обозначенная несколькими строками письма Виткевича:

«…конец протокола первого допроса. Следователь упрекнул Солженицына, что тот неискренен и не хочет рассказать всё. Александр ответил, что хочет рассказать всё, ничего не утаивает, но, возможно, кое-что забыл. К следующему разу постарается вспомнить. И он вспомнил».

Вспомнил «всё»… Вплоть до случайно услышанной фамилии».

А теперь разберёмся, что же следует из всей этой информации не по смутным догадкам Решетовской, а по правилам логики.

Из письма Виткевича ясно, что про Власова и Касовского Солженицын «вспомнил» на втором допросе, который состоялся аж 5 апреля (через два месяца после ареста). Между тем, Решетовская свидетельствует, что письмо Власова Солженицыну прочёл сам следователь Езепов. Это не могло случиться на первом допросе (26 февраля), когда речь о Власове вообще не шла. Значит – на втором, то есть на том же, на котором Солженицын «вспомнил» про него.

Ни Решетовская, ни Виткевич не поясняют, что чему предшествовало – чтение письма воспоминанию, или воспоминание чтению письма.

Логика подсказывает, что, получив из части письмо Власова Солженицыну, Езепов обязан был допросить Солженицына об этой переписке. Следовательно, Солженицын не «вспомнил» о Власове, а рассказал про него, отвечая на вопросы следователя. И прочитать письмо Власова Солженицыну Езепов мог, по правилам следствия, только после того, как выудил у него всю информацию об их знакомстве.

Вполне возможно, что в письме Власова был упомянут и Касовский, о котором шёл разговор в поезде, поэтому Солженицын принуждён был сказать Езепову и о нём.

Итак, обвинение Солженицына в оговоре Власова и Касовского не имеет серьёзных оснований. Ни тот, ни другой не были после этого арестованы.

Влияние АПН выразилось также в удалении из книги Решетовской всего, что прямо или косвенно говорило в пользу Солженицына и могло помешать дальнейшей его дискредитации.

Так, например, в процессе сокращения рукописи до размеров, предусмотренных договором, редакторами было полностью удалено описание выхода подразделения Солженицына из окружения под Кенигсбергом, что позволило в будущем КГБ сочинить и широко распространить мифы о его трусости, дезертирстве и, даже, плене, с последующей вербовкой гестапо.

Цитата из книги Решетовской «АПН – я – Солженицын»:

«Очень сожалею, что при сокращении моей книги вся история с окружением была изъята. Сожалею тем более, что это дало возможность в будущем толковать то самое окружение ложно».

Было удалено и немало другого материала. Это заметил тогда в своём отзыве на книгу даже заведующий кафедрой русского языка Эссекского университета Джон Хоскин. Вот как оценила его выводы в своей последней книге Н.Решетовская:

«Он проявил большую осведомленность относительно моих публикаций; ему были известны две моих главы, помещенные в самиздатском журнале «Вече». И он сравнивает их с моей изданной книгой – отнюдь не в ее пользу.

Проведенный им анализ мне очень дорог, хотя я и не со всем здесь согласна: «…при чтении раздела, посвященного «Ивану Денисовичу», выясняется, что в нем нет никакого сходства с главами, первоначально напечатанными Самиздатом. Из него изъят весь ценный материал относительно трудностей, которые пришлось пережить автору во время переговоров с редакцией журнала «Новый мир» и с советской политической иерархией».

«Мне лично кажется, что кое-что из текста Решетовской сохранилось, потому что, несмотря на преобладающую горечь и осуждение, в некоторых ее словах все же чувствуется, что она уважает и любит Солженицына. Если бы этих слов в ее книге не было, нельзя было бы понять, как она могла посвятить 25 лет своей жизни человеку, характер и произведения которого она расценивает так отрицательно» (…)

«Однако, – пишет Хоскин в заключение, – мы не можем подойти к этой книге без крайнего скептицизма – другого выхода у нас нет. Как прискорбно, что личная трагедия Натальи Решетовской была столь неприглядным образом эксплуатирована».

Ну что ж! Я знаю еще и то, что не только АПН использовало Решетовскую, но и Решетовская использовала АПН. Я не могла молчать, не могла ждать «после смерти». А как, через кого еще доступно было мне говорить?!..»

Та часть книги, в авторство которой Решетовской не поверил Джон Хоскин, была действительно сильно изменена АПН при последнем редактировании. Об этом есть свидетельство самой Решетовской:

«Машинистка допечатывает окончательный вариант. Но последние три главы смутили главного редактора издательства АПН Жукова. Как потом я узнала, Жуков обложился моими материалами и заперся в своем кабинете. Три главы сузились до одной!».

Юрий Николаевич Жуков, историк-сталинист, в молодости работал в АПН.

Но содержание книги АПН корректировало в нужном ей духе и через своего редактора Семёнова в самом процессе работы над ней Решетовской.

Ему удалось полностью втереться к ней в доверие, притворяясь сочувствующим судьбе её бывшего мужа. Как писала она сама в последней книге:

«Беседы с редактором по-прежнему давали мне очень много. Я имела дело с умным, интересным, очень эрудированным человеком, опытным редактором, обладающим феноменальной памятью и к тому же симпатизировавшим моему герою. Его, например, умилял выдвинутый Саней проект нашей «коммуны» (Саня предлагал жить в Москве всей нашей студенческой пятерке друзей после окончания университета, а следователем это было расценено как попытка создать организацию, что и вылилось в дополнительный, 11-й пункт 58-й статьи УК). (…)

Я встретила его понимание даже там, где меньше всего, казалось, могла ждать. Например, рассматривая вопрос о «виновности» Солженицына, Константин Игоревич сказал следующее: «Конечно, Саня не был виноват. Он был осужден совершенно несправедливо. Их переписка, их разговоры с Виткевичем были мальчишеством и никакой опасности для государства не представляли. Серьезно говорить об антисоветизме Солженицына в то время нельзя. Просто было такое время, вот их и арестовали!» (…)

Подчас Константин Игоревич высказывал свежие мысли, находил удачные формулировки, которые я охотно принимала. (…) Но особенно важным и успокаивающим было то, что на том этапе работы над книгой я ощущала его как своего союзника. А потому обидно было, что «вечевцы» не допускали мысли, что редактирование может не быть тенденциозным, направленным против Александра Исаевича. Я же, казалось, убеждалась все больше, что они были неправы».

Лишь уже после публикации книги она заметила слишком вольное отношение своего редактора к точности сведений о Солженицыне.

«Я стала понимать, что отношение к материалу у писателя и редактора совершенно различное, и оно отнюдь не украшает последнего. Итак, в наши отношения с Константином Игоревичем вошли элементы недоверия с моей стороны».

Напоследок, стоит привести здесь отрывки из последней книги Решетовской, касающиеся книжки Кирилла Симоняна «Ремарка», тоже ставшей источником ряда клеветнических мифов о Солженицыне.

«Я пыталась в свое время отговорить Кирилла от публикации статьи, пыталась убедить в неправоте его «теории», будто Саня сам «устроил» себе арест с целью сохранения своей жизни, для чего и писал компрометирующие его письма. Я предлагала Кириллу прийти ко мне, чтобы почитать Санины письма военных лет, убедиться в его искренности, в его сверхпатриотизме того времени».

«В последний раз Лида (бывшая жена К.Симоняна Лидия Ежерец. – Ю.Т.) виделась с Кириллом весной, когда он дал ей почитать свою «Ремарку». Лида очень тогда взволновалась. Она совершенно не помнила того, о чем писал Кирилл: будто они однажды получили от Сани письмо резко антисоветского содержания и были, как писал Кирилл, очень удивлены, считая Саню трусом, и в то же время перепуганы, ибо на конверте стоял штамп военной цензуры. Лида была так взволнована, прочтя все, о чем написано было в «Ремарке», что не могла после этого ни позвонить Кириллу, ни увидеться с ним. Дело в том, что Лида была тяжело больным человеком, боялась инсульта, от которого погибли все родные, избегала излишних волнений.

– Наташа, – спросила Лида с горечью, – зачем он это сделал?..

– Вероятно, обида, а может, и зависть, – ответила я Лиде.

В самом деле, с одной стороны – показания Сани на следствии и позже в отношении Кирилла; с другой – литературный талант у Кирилла был не меньше Саниного. Только кто же виноват, – думалось мне, – что у Кирилла не было других Саниных качеств, без которых невозможно было достичь той писательской высоты, на которую взобрался Саня? Тут и воля, и трудолюбие, и целеустремленность, и самодисциплина… «Саня – великий работник», – вспоминаются мне слова Николая Ивановича Кобозева…»